Трудно представить себе что-нибудь печальнее и безнадежнее того порядка вещей, жертвой которого была Германия в первой половине XVIII века. Французские историки не находят Довольно сильных выражений, чтобы характеризовать состояние Франции в последние годы правления Людовика XIV, во времена Регента и Людовика XV. Но все те бедствия, которые терпел французский народ в эту эпоху, правда, очень тяжелые, незначительны, можно сказать, в сравнении с теми ужасными страданиями, какие терпел немецкий народ, -- именно терпел, потому что не было в нем даже ропота, недовольства своим положением, не было мысли о чем-нибудь лучшем. Тяжесть, угнетавшая людей, была так велика, что даже надежды и стремления были в них подавлены. Они отупели ко всему, стали равнодушны даже к своей судьбе. Германия была чем-то подобным чудовищному шильйонскому подземелью; немецкий народ, томившийся в этом удушливом мраке в течение целого столетия, походил, наконец, на Боннивара, который свыкся с своим подземельем так, что потерял даже скорбь о себе и впал в холодную, бессмысленную апатию 9. Подобно ему, немецкий народ мог бы сказать, вспоминая свое состояние после Тридцатилетней войны:
...Что потом сбылось со мной,
Не помню; свет казался тьмой,
Тьма светом; воздух исчезал;
В оцепенении стоял
Без памяти, без бытия,
Меж камней хладным камнем я,
И виделось, как в тяжком сне,
Все бледным, темным, тусклым мне;
Все в смутную слилося тень.