было, говорят, когда-то переведено: "Сочинение швейцарского генерала Фермиера". Лессинг не ограничивается насмешками над грубостью ошибки -- нет, пользуясь случаем, он вставляет генеалогическое исследование о роде Катонов и объясняет место в плутарховом жизнеописании старшего Катона, остававшееся до того времени темным. В литературном отношении ученые сочинения Лсссинга приобретают, от этой почти фельетонной манеры эпизодичности, чрезвычайную живость и разнообразие, так что, например, его "Письма антикварского содержания", главный предмет которых -- исследование о камеях и резных драгоценных каменьях у древних, читаются очень легко.}.
Уничтожив все возражения Ланге, доказав, что ошибки, указанные им в прежней рецензии, действительно грубые ошибки, Лессияг переходит ко второму подразделению первой части своего ответа -- подбору новых, еще грубейших ошибок, таким образом:
"Довольно, слишком довольно, -- а впрочем, для такого человека, как вы, милостивый государь, все еще будет мало, потому что труднее всего на свете учить старого высокомерного ипюранта. Впрочем, я сам до некоторой степени виноват, что наделал себе скуки -- зачем я не приводил в рецензии все только таких примеров, как ducentia {См. выше -- "двести чаш сна" вместо "снотворные чаши" -- этой ошибки Ланге не защищал.}.
"Но, чего я не сделал тогда, сделаю теперь, -- пора заняться подбором новых ошибок в вашем переводе, причем я прошу вашего позволения пересмотреть с вами одну первую книгу од. Нарочно говорю: одну первую, потому что мне некогда пересматривать остальных, -- у меня есть дела более важные, нежели исправление ваших упражнений в латинском языке. И вперед обещаю вам в каждой оде этой книги показать по крайней мере одну непростительную ошибку. Я тороплюсь и всех, -- даже первостепенных, -- конечно, не успею подметить, -- потому мое молчание о многих ошибках да не будет почтено предосудительным для них: они-таки пусть и останутся ошибками полного достоинства, все равно как бы и упомянуты были мною. Но примемся за дело".
И действительно, проходя по порядку из 38 од первой книги все 37 од, кроме последней, в каждой из них Лессинг указывает грубую ошибку и, наконец, для разнообразия, о последней оде говорит:
"В ней нет грубых ошибок -- зато она и состоит всего из восьми стихов -- нужды нет, она искупает собою все прежние: Ende gut. Alles gut, -- конец дело красит".
"Вот мы кончили. Я вам отвечал и больше отвечать не стану, хотя бы десять раз принимались вы за оправдания, -- я стану только ждать, что будет говорить публика. Она уж начинает принимать мою сторону, и я еще надеюсь дожить до того времени, когда едва будут вспоминать, что немецкий поэт Ланге перевел Горация. И мою критику тогда забудут, -- чего я и желаю, потому что гордиться ею мне нельзя. Вы не такой противник, в борьбе с которым была бы возможность обнаружить силу. Мне бы с самого начала следовало пренебречь вами, -- и я, наверное, пренебрег бы, если бы не вынуждала у меня истины ваша гордость и предубеждение публики, что вы замечательный поэт. Я показал вам, что вы не знаете ни языка, ни филологической критики, ни древностей, ни истории, не знаете ровно ничего, -- чего ж еще требовать от меня?
"Все это, милостивый государь, было бы еще небольшим позором для вас, если бы я не должен был вместе с тем обнаружить перед публикою, что ваши правила очень низки и что, просто говоря, вы клеветник. В этом должна состоять вторая часть моего письма, которая будет гораздо короче, зато и гораздо сильнее первой.
"Спор между нами, милостивый государь, шел о грамматических делах, то есть о мелочах, мелочнее которых не может быть ничего на свете. Никогда бы я не вообразил себе, что разумный человек может принять оскорблением себе упрек в этом незнании, -- принять оскорблением, за которое надобно мстить не одною грамматической, но и злостной ложью. Я упрекал вас в ученических промахах -- вы старались обратить эти упреки на меня и тем, кажется, могли бы удовольствоваться. Нет, вам было мало ограничиться возражениями, -- вы захотели сделать меня человеком отвратительным, гнусным в глазах честных людей. Каковы правила! Но каково и ослепление-- взводить на меня обвинение, которого во веки веков не только не можете вы доказать, -- не можете даже сделать правдоподобным.
"Вы говорите, будто бы я вам предлагал деньгами откупиться от моей критики. Я? Вам? Откупаться деньгами? Несчастье было бы для меня, если б я мог возразить вам только требованием доказать справедливость этого обвинения, -- требованием, невозможность исполнить которое обличила бы вас, -- нет, к счастию, я имею в руках средства положительным образом обличить вас.