"И каждый выбежал с своим планом на улицу, и там, прежде того, нежели оказывать помощь дворцу, один стал показывать другому на своем плане, в каком месте, по его соображению, горит дворец. "Посмотри, сосед, -- вот где горит он! Отсюда вот лучше всего гасить огонь?" -- "Нет, сосед, вернее сказать, что вот здесь горит он!"
Таков был дух и характер борьбы, начатой Лессингом в одно и то же время против закоснелых старо-лютеранских пасторов, считавших вечною истиною каждое слово Лютера, и против нелогических нововводителей, вздумавших перетолковывать догматы и факты религии по своему личному соображению. Теперь надобно сказать хотя два-три слова о том, как началась и развилась эта борьба и к каким результатам привела она немецкую нацию.
По привычке своей всегда начинать с какого-нибудь частного случая, с какого-нибудь данного факта развитие общих мыслей, Лессинг воспользовался сочинением Реймаруса как поводом для изложения своих мыслей о двух боровшихся в лютеранстве партиях. В своих "Материалах для истории и литературы из сокровищ Вольфенбюттельской библиотеки" (Beiträge zur Geschichte und Literatur) он, в числе многих других найденных им в этой библиотеке сочинений, стал печатать и отрывки из рукописи Реймаруса, к каждому отрывку прибавляя свое предисловие, как то делал при каждом сочинении, печатаемом в этих "Материалах". Имени автора рукописи он не сообщил, не имея на то разрешения от его детей, потому и самое сочинение Реймаруса осталось известно под именем "Вольфенбюттельской рукописи" или "Рукописи вольфенбюттельского неизвестного". Первый отрывок был напечатан в третьем томе "Материалов", в 1774 году. Он не возбудил никаких воплей против Лессинга, потому что никто еще не понял цели, которую имел <в виду Лессинг. Издание отрывка из сочинения, написанного в духе, враждебном христианству, не могло никого удивить в Германии, давно уже познакомившейся с сочинениями Бэля, Вольтера, энциклопедистов и их немецких последователей. Притом даже те из лютеранских теологов, которые были закоснелыми фанатиками лютеранства, были уже настолько благоразумны, что понимали, что сочинения, подобные Реймарусу, теряют часть своей опасности для их учения, когда издаются публично, вместо того, чтобы распространяться в рукописях: тогда они становятся доступны опровержениям, которым недоступны, пока таятся под секретом. Они помнили пример Иеронима, на которого впоследствии сослался Лессинг и который даже перевел сам на латинский язык сочинение Оригена "Péri archôn" " доказал, что это дело полезно для истинной религии. "Когда Иероним перевел с греческого чрезвычайно вредное, по его собственному мнению, истинной христианской религии сочинение Оригена "Péri archôn" -- заметьте, перев ё л!-- а перевесть нечто более, нежели просто издать (говорил Лессинг, защищаясь против Геце),-- когда он перевел это опасное сочинение с тою целью, чтобы охранить его от переправок и искажений другого переводчика, Руфина, то есть чтобы сообщить это сочинение латинскому миру именно во всей его силе и во всей его искусительности, -- и когда ему за то некоторые люди стали делать упреки, будто бы он взял преступный соблазн на свою душу -- каков был тогда ответ Иеронима?-- О impudentiam singularem! Accusant medicum, quod venena prodideril. -- "О, удивительное бесстыдство! он" упрекают врача за то, что он обнаружил тайный яд!" -- Зная этот пример, многие из ревностнейших защитников старого лютеранства, которому была особенно враждебна "Вольфенбюттельская рукопись", даже выражали свою признательность Лессингу за то, что он начал знакомить их с этим сочинением.
Но чувства эти совершенно изменились, когда (1777) в 4-м томе "Материалов" Лессинг издал еще пять отрывков из рукописи Реймаруса, с обширным предисловием, в котором более обнаружились мнения Лессинга. Обе протестантские партии, враждовавшие между собою, поднялись против него.
Прежде всего с особенною жестокостью восстали старо-лютеранские ревнители, и во главе их Геце, имя которого приобрело несчастное бессмертие благодаря его излишней охоте вступать в неравную борьбу. Главным содержанием предисловий Лессинга к издаваемым отрывкам было строгое рассмотрение нападений Реймаруса на христианство, с целью доказать, что все эти возражения не могут поколебать той веры, которая живет в сердцах народов,-- и, однако же, лютеранские ревнители возмутились не жестокими нападениями Реймаруса на христианство, а теми опровержениями, которые противопоставляет ему Лессинг, доказывая непоколебимость религии с той точки зрения, которую указали мы выше. Нападать на защитника жесточе, нежели на врага -- это казалось беспристрастным людям так неестественно, что они предполагали безумными или недобросовестными этих фанатиков лютеранства. Однако же, на самом деле, эти фанатики действовали очень логично: рукопись нападала на христианство, -- это не касалось их ближайшим образом; но предисловие к рукописи, защищая религию Христа, положительно признавало, что не хочет и не может защищать лютеранства, -- это уже прямым образом было нестерпимою опасностью для лютеран.
После закоснелых лютеран восстали против Лессинга и нововводители -- это было совершенно понятно, потому что он положительным образом доказывал несостоятельность их ученых истолкований.
Горячая полемика закипела в Германии. Шум поднялся страшный, и опять, как в деле Клоца, все сверстники Лессинга осуждали Лессинга, -- одни за то, что он не признает учение Христа тождественным с учением Лютера, другие за то, что он признает несправедливой вражду против христианства, какою проникнуты издаваемые им отрывки -- и снова Лессинг, не слушая никаких предостережений и советов, неуклонно шел к предположенной цели. Первые нападения на него за его предисловия к отрывкам издаваемой им рукописи появились около времени смерти его жены, -- и, жестоко пораженный своею утратою, он, быстрыми шагами приближаясь к могиле, выказал в этой борьбе, что если слабело его тело, то ум его сохранил всю свежесть молодости, -- и не только всю свежесть, -- нет, и всю юношескую силу итти вперед и вперед. Он издавал один листок за другим против бесчисленных статей, брошюр и книг, нападавших на него, -- и каждый из этих листков волновал умы Германии, как никогда ничто еще не волновало их, и каждый листок был блистательным торжеством его гения.
Среди этой борьбы он вспомнил о плане драмы, некогда задуманной им, и решился написать эту драму, служащую поэтическим воплощением мысли, которую защищал он против закоснелых лютеран. Эта драма "Натан Мудрый", выше которого в немецкой литературе по колоссальному значению стоит только "Фауст" Гёте, явилась в 1779 году, за полтора года до кончины Лессинга, и написана им среди страданий всякого рода.
Результаты борьбы, веденной Лессингом в последние три года его жизни, были громадны. Она приготовила направление последующей немецкой философии, которая только в последнем периоде своего развития стала "а ту высоту мысли, которая была указана ей Лессингом, но с самого начала была верна духу, проникавшему его сочинения, написанные по поводу "Вольфенбюттельской рукописи" и споров, ею возбужденных. По плану нашего очерка, имеющего главным предметом одну литературную сторону деятельности Лессинга, мы только в двух-трех словах коснемся отношения между Лессингом и последующими немецкими философами.
Прямым учеником его не был ни один из знаменитых философов,-- все они считают своим родоначальником Канта; Фихте говорит, что его система -- довершение системы Канта, Шеллинг был продолжателем Фихте, Гегель продолжателем Шеллинга, новая философия произошла из системы Гегеля. Но если мы сравним все эти системы между собою, то увидим, что дух их совершенно различен, -- это потому, что у Фихте, Шеллинга и Гегеля были другие учители, кроме Канта. Они сами признаются, что очень многим обязаны Гердеру и Гёте, под влиянием которых воспиталось их воззрение на мир, -- через Гердера и Гёте имел на них влияние и Лессинг, который так могущественно господствовал над развитием Гердера и Гёте. Уж эта одна сторона его действия на них имеет чрезвычайную важность. Но еще гораздо сильнее было то влияние, которое имел он на развитие немецкой философии не посредством того или другого из воспитанных им знаменитых писателей, а силою направления, развитого им в умственной жизни всего народа, среди которого возникли эти философы. Часто, когда говорят об истории философии, имеют в виду только связь философских систем между собою, забывая о связи их с духом времени и общества, в котором они развились, а между тем это забываемое отношение обнаруживало всегда самое решительное влияние на их характер. О философии, в которой общие стремления человечества находят самое прямое выражение, надобно сказать скорее, нежели о какой-нибудь частной науке, что она всегда бывает дочерью эпохи и нации, среди которой возникает.