Э. Не решаюсь сказать: нет.
Ф. А если так, то как бы они ни назывались, они все-таки будут обращаться друг с другом, как искони обращались турки с евреями и наоборот. Не как просто люди с просто людьми, но как люди известного рода с людьми другого рода, которые спорят между собою об известном нравственном преимуществе и основывают на том права, которые никогда не могли бы притти в голову естественному человеку.
Э. Это очень грустно, но, к сожалению, очень правдоподобно.
Ф. Только правдоподобно?
Э. Но ведь я, разумеется, думал, что если ты предположишь все государства имеющими одинаковое устройство, то предполагается в них и одна религия. Я не понимаю возможности единства в государственном устройстве без одинаковости в религии.
Ф. И я также не понимаю. Я и предположил эту разницу только для того, чтобы отнять у тебя всякую отговорку. Одно точно так же невозможно, как и другое. Если есть одно государство -- значит, есть различные государства; есть различные государства, -- значит, устройство их различно; различно устройство, значит, различны и религии.
Э. Да, да; кажется, так.
Ф. Так. Теперь вот другая невыгода, которую производит гражданское общество, в совершенном противоречии со своей целью. Оно не может соединять людей, не разделяя их; не может разделять их, не отгораживая их стенами друг от друга.
Э. И часто как трудно бывает перебираться через эти стены!
Ф. Позволь мне прибавить еще третье. Мало того, что гражданское общество разделяет людей на различные народы. Это разделение на немногие большие части, из которых каждая сама по себе становится целым, все-таки было бы лучше, нежели отсутствие всякого единства. Нет, гражданское общество и в каждой из этих частей продолжает свое деление, можно сказать до бесконечности.