Надя. И я так думаю, Платон Алексеич, но… (молчит).
Клементьев. Что, Надежда Всеволодовна?
Надя. Я сказала вам, Платон Алексеич, у меня странные мысли об этом…
Клементьев. Говорите, нужды нет; покажутся ли они мне вероятны, или нет, вы не можете ждать от меня насмешки.
Надя. Ваша правда. Если я и ошибаюсь, мои мысли внушены мне любовью к матери, тут не может быть ничего смешного. Тот, которого называют моим отцом — Всеволод Серпухов, он не мог быть моим отцом. Говорят, он был человек с благородным характером, — и должно быть, это правда, когда моя мать так любила его, что поехала к его родным после его смерти. Такой человек не мог бы иметь любовницею любимую женщину и если б он был мой отец, моя мать была бы законною его женою.
Клементьев. Но быть может, они не могли повенчаться. Быть может, он был женат.
Надя. Нет, Платон Алексеич.
Клементьев. Или ваша матушка уже имела мужа.
Надя. Такой человек не мог обольщать чужих жен, и моя мать не могла изменить мужу.
Клементьев. Это слишком большое незнание жизни; иногда и самые лучшие люди отступают от правил житейского порядка. Это не бесславие, когда то необходимо и когда наши побуждения чисты.