Городищев. Рассказывайте, Сидор Иваныч, что такое?
Иннокентиев. Я вам по порядку.
Городищев. Хоть и без порядка, только поскорее к делу.
Иннокентиев. Нет, так нельзя. Надобно все в порядке. Ходит он по саду. Я иду, вижу, он задумчивый. Подхожу. Что задумались?
Городищев. Да короче.
Иннокентиев. Как же можно еще-то короче? — Что задумались? А вот, говорит, думаю, что ее мать не была его любовницею. Я: как так? Он: а до этого вам нет дела. Я: а если не была, тогда что? Он: что хотите. Я: тогда она не родня Агнесе Ростиславовне? Он: ну, не родня, пожалуй. Я: тогда что? Он: тогда ничего. Я: как ничего? Он: так. Я: что ж это значит, тогда вы и не женитесь. Он молчит. Я: нехорошо обесславить девушку, сделали предложение, то и должны жениться. Он: отвяжитесь вы, пожалуйста, не мешайте мне думать. Я вижу, дело плохо. Идите, говорю, я докажу вам. Помилуйте, как допустить обесславить девушку из пустого сомнения?
Городищев. Пожалуйста, короче, без размышлений. Как же вы думали доказать ему, что мать Нади была любовницею Всеволода Серпухова?
Иннокентиев. А вот как: когда ее мать жила у нас, я иду мимо окна той комнаты, ее мать в окне, бросает мне в окно пакетик; я поднял, — бумага, обернута бумагою, — конверта, видно, не было, завязана ниточкою, — сургуча, видно, не было…
Городищев. Короче пожалуйста.
Иннокентиев. Хорошо. Поднял. Надпись карандашом: моему ребенку, — то есть, ее ребенку.