И все духове лихи (понимай: ляхи)
За дела их сладострастны,
За всю злобу и грехи...
А впрочем, нет,-- это еще не конец. Обещано продолжение милой и умной сказки.
К No 2-му приложено особенное прибавление, предназначенное для русинских простолюдинов и напечатанное славянскими буквами. Тут объясняется простому народу образ действий, которого он должен держаться в настоящее время, когда императорским дипломом 20 октября пожалована свобода всем народам Австрийской империи5. По диплому этому учреждаются провинциальные сеймы, и львовское "Слово" внушает, каких депутатов должны русинские простолюдины выбирать на галицийский сейм. Объяснение начинается с того, что если русины не будут иметь на галицийском сейме сильных защитников, то пропадут от поляков. "Мы попадемся в новую неволю" (говорит львовское "Слово" русинам). "Поляки могут вновь поработить нас, как порабощали во время польской республики и разоряли наш народ". По этому случаю припоминается, в чем состояло прежнее порабощение. "Когда Галицкое государство отдалось под власть короля польского, обещаны были русинам равные с поляками права и свободное исповедание христианской веры по греческому обряду. Но этого обещания польские правители не сдержали: скоро начали они вводить свое исповедание и признавать равные с правами польских панов права только за теми русскими панами, которые приняли латинское исповедание. Таким образом, наши русские паны не только перешли в латинское исповедание, но и перестали быть русинами; русинская народность, потеряв своих сильнейших сыновей, долго не имела никаких заступников, кроме духовенства. Еще и теперь мы имеем множество богатейших панов, которые происхождения русинского, в которых течет чистая русинская кровь, но в которых нет ни русинского сердца, ни русинской мысли, которые, быть может, еще и враждебны своей матери, русинской народности. Русское сердце, привязанность к русской народности можно найти только в тех, которые держатся греческо-русского исповедания; но и между ними есть такие, которые больше дружат чужим, чем своим".
Разберем эти мысли и факты. Защитники и неприятели русинского простонародья различаются по исповеданию и языку: католики поляки -- враги русинов, православные русины -- друзья их. Так ли?-- Но тут же прибавляется, что и между православными русинами есть враги своего народа. Как связать это с предыдущим? Значит, по вероисповеданию и по языку нельзя русинскому народу различать врагов от друзей. Зачем же львовское "Слово" на каждой строке твердит русинскому народу: "считай своими врагами всех поляков, считай своим другом каждого русина",-- зачем оно внушает русинскому народу эту фальшь, против которой само свидетельствует в забывчивости?
Мы видим также, что много богатейших панов в Галиции -- чистые русины; это засвидетельствовано самим львовским "Словом". Если оно хочет быть представителем интересов русинского народа, пусть оно спросит у русинов, меньше ли, чем польские паны, брали повинностей эти русинские паны, больше ли польских панов они сделали уступок русинскому народу,-- короче сказать, лучше ли было русинскому поселянину у русинского пана, чем у польского? Слышали мы свидетельство об этом от человека, не слишком любившего льстить полякам, от человека, имя которого драгоценно каждому малороссу,-- от покойного Шевченко. (Впрочем, львовское "Слово", быть может, не признает Шевченко своим человеком: ведь он -- не русин и в львовском "Слове" наверное не стал бы писать.) [Он свидетельствовал нам, что паны из малороссов далеко уступают панам из поляков справедливостью и человечностью в обращении с поселянами. Этот отзыв прекратил для нас возможность смотреть на отношения поляков к малороссам теми глазами, какими смотрит львовское "Слово". Он окончательно разъяснил для нас ту истину, которую давно мы предполагали сами. Вот она.
В землях, населенных малорусским племенем, натянутость отношений между малороссами и поляками основывалась не на различии национальностей или вероисповеданий; это просто была натянутость сословных отношений между поселянами и помещиками. Большинство помещиков там поляки, потому недоверие простолюдинов к полякам -- просто недоверие к помещикам. Когда малороссы говорят о панах, они только забывают прибавлять, что в числе панов есть и малороссы, потому что этих панов малороссов гораздо меньше, чем поляков. Но к этим панам их отношение точно таково же, как и к польскому большинству панов. Различие национальностей не делает тут никакой разницы. О чувствах и поступках польских панов относительно поселян разных племен надобно сказать точно то же, что о чувствах малорусских поселян к панам разных племен: различие национальностей и тут не производит никакой разницы в отношениях. От польского поселянина польский пан требовал нисколько не меньше, чем от малорусского поселянина; ни в одном из тех облегчений, какие он сделал или соглашается сделать польскому поселянину, он и не думает отказывать малорусскому поселянину. Тут дело в деньгах, в сословных привилегиях, а нисколько в национальностях или вероисповедании. Малорусский пан и польский пан стоят на одной стороне, имеют одни и те же интересы; малорусский поселянин и польский поселянин имеют совершенно одинаковую судьбу; если была она дурна прежде, она была для обоих одинаково дурна: на сколько становится или станет она лучше для одного из них, ровно на столько же и для другого.
Ничего этого не понимает львовское "Слово". Ему не то неприятно, что поселянам было тяжело; ему неприятно лишь то, что большинство панов говорило не малорусским языком. Оно не понимает, что малорусскому поселянину не было бы ни на волос легче, если бы все паны в Малороссии были малороссы,-- напротив было бы малороссу тяжеле от этого, как свидетельствовал нам Шевченко. Мы знаем, что очень многие из образованных малороссов и кроме помещиков малороссов не захотят признать этого мнения за истину: она противоречит национальному предрассудку, потому многими будет отвергнута, по крайней мере, на первый раз. Но никакие голословные возражения не поколеблют нашего мнения, опирающегося на такой авторитет, как Шевченко. Не опровергать наши слова мы советуем друзьям малорусского народа, а призадуматься над ними и проверить их фактами. Факты подтвердят их, мы в том уверены, потому что Шевченко чрезвычайно хорошо знал быт малорусского народа. Опираясь на этот непоколебимый авторитет, мы твердо говорим, что те, которые захотели бы говорить противное, ослеплены предрассудком, и что малорусский народ ничего, кроме вреда, не может ждать себе от них.]
За статьею, содержание которой мы разобрали, следует в прибавлении к 2-му No "Слова" сказка в народном духе с разными прибаутками. Сказка говорит следующее: Жил у мужика в избе уж, от которого было в доме мужика счастье и изобилие; за то мужик кормил ужа молоком. Разбогатев по милости ужа, мужик стал пренебрегать ужом и даже хотел убить его; но убить не успел, а лишь отрубил ему хвост. Уж бросил мужика. Пошла на мужика беда за бедой. Он разорился. Думал, думал о причинах бед -- и понял, наконец, что все беды от его ссоры с ужом. Пошел он к норе ужа предлагать ему возобновление дружбы. Уж отвечает: "А нет ли у тебя под полой топора? Я тебе не верю и обойдусь без молока, которое ты мне предлагаешь". Сказка известная и очень хорошая. Только каков же смысл ее? По мнению львовского "Слова", вот что следует из сказки: "Вот так теперь говорят ляхи: "не сердитесь на нас, русины, мы вас любим". А мы, русины, не верим,-- смотрим, нет ли у них в руках топора. Ох, мои милые, так! спрятан у них под полой топор!" Так говорит львовское "Слово". А мы говорим: львовское "Слово" лжет,-- в сказке этого нет, в сказке не то. Разве хотел мужик бить ужа, когда пришел к нему мириться? Нет, не бить он его хотел, а любить. Разве обманывал он его, когда обещал ему давать молока? Нет, не обманывал. Мужик был уже научен опытом, и ни за что не поссорился бы вновь с ужом. Уж сделал глупо, не поверив мужику. Вот чему учит сказка.