P. S. 15 января 1859. Когда наша статья уже печаталась, мы получили газеты с известием о митинге 17 января в Бред форде, где Брайт довольно полно изложил главные основания своего билля. Смысл этих оснований и шансы, которые указываются ими для реформационной партии, объяснять теперь было бы слишком долго. Заметим только два обстоятельства: билль составлен в духе чрезвычайно умеренном и, очевидно, произвел в обществе очень благоприятное впечатление, потому что газеты, враждовавшие против Брайта (и во главе их "Times"), почли нужным хвалить его билль, хотя и продолжают восставать против его личности. Кроме того, есть в речи Брайта несколько выражений, по которым надобно заключать, что предводители одной из старых аристократических партий вступили с ним в переговоры. Он говорит о "могущественных людях, симпатия которых с ним, которые наблюдают признаки времени и ждут известий о митингах, подобных настоящему, для определения своего пути". Кого надобно разуметь под этими словами: вигов или тори? Судя по тому, что Брайт сильно настаивает на передаче большим городам почти всех депутатских мест, отнимаемых у мелких, несамостоятельных городов, и никак не соглашается уступить их земледельческим графствам, можно предполагать, что он сходится с вигами: тори никогда не согласились бы в этом отношении на уступки, а виги сами держатся того же плана, как Брайт. Но эта догадка -- не более как наша догадка. Да и самые переговоры, с кем бы ни велись они, могут расстроиться: посмотрим, согласится ли Россель на баллотировку, -- от этого зависит очень многое.
Итальянский вопрос.-- Чувство, с которым встречены во Франции слухи о войне.-- Брошюра "Auronsnous la guerre?" -- Колебания, оставляющие всех в недоумении.-- Побуждения к войне у Наполеона III и у Сардинии.-- Соображения, заставляющие англичан идти против желаний Сардинии.-- Речь сардинского короля.-- Прения о займе в сардинской палате депутатов.-- Бракосочетание принца Наполеона и принцессы Клотильды.-- Сардинский заем.-- Параллельность миролюбивых и воинственных манифестаций во Франции.-- Речи Наполеона III и Морни 7 и 8 февраля.-- Нынешнее положение итальянского вопроса.-- Парламентская реформа в Англии.-- Отношения английской журналистики к Брайту.-- Бредфордский митинг и билль Брайта.-- Митинг лондонских хартистов.-- Проект Times'a.-- Рочдельская речь.-- Билль министерства.-- События на Ионических островах.-- Выбор Александра Кузы в Валахии.-- Изгнание Сулука.
Вся Западная Европа занята приготовлениями к войне; вся Европа встревожена слухами о ее неизбежности. Мы не будем пересказывать слухов, носившихся еще с половины прошлого года, если не раньше. Читатель знает, что все эти толки казались неправдоподобными до той минуты, как французский император сказал австрийскому посланнику, во время торжественного представления поздравлений с новым годом от дипломатического корпуса, знаменитые слова: "я жалею, что наши отношения с Австриек) гак дурны". Официальная редакция, явившаяся через несколько дней во французских газетах, несколько смягчила фразу, заменив слова "так дурны" словами "не так хороши, как были прежде". Но и в смягченном виде фраза выражает близость войны. А действительно сказана она была в той более сильной форме, которую мы сообщили. Надобно прибавить, что слова эти были произнесены тоном гораздо более резким, нежели каким обыкновенно говорит французский император, и сопровождались одушевленным жестом. Сцена, сделанная так неожиданно, в такой официальной обстановке, произвела на многочисленных зрителей впечатление, напомнившее о подобной сцене, сделанной Наполеоном I английскому посланнику перед разрывом Амьенского мира1. Говорят, что военный министр, маршал Вальян, подошел к Гюбнеру и сказал: "Я полагаю, что после этого я не должен подавать вам руки". Но только немногие люди во Франции приняли предвестие войны с такою готовностью, как этот воинственный член Института. Курсы на парижской бирже сильно упали. Желание поддержать их заставило полуофициальные французские газеты прибегать ко всевозможным истолкованиям для успокоения капиталистов; да и потом за каждым воинственным словом или распоряжением постоянно следовали смягчительные объяснения и миролюбивые статьи для той же самой цели, для успокоения биржи. В отношениях к ней надобно полагать одну из причин колебаний, которым подвергалась, по крайней мере в глазах людей, не посвященных в дипломатические тайны, французская политика по вопросу о войне. Но биржа, при всем своем расположении к миру, мало доверяла миролюбивым чувствам. Курсы фондов, особенно австрийских, сардинских и французских, постоянно падали. Как велики потери, понесенные капиталистами уже от одних слухов о войне, можно судить по следующим цифрам. 31 декабря 3-проц. французские фонды на парижской бирже стояли на 72 франках 90 сантимах (курс действительной продажи за наличные деньги, без отсрочки); 31 января тот же курс был только 68 франков 35 сантимов; по количеству фондов, находящихся в руках публики, это понижение на 4 фр. 55 с. составляет потерю более, нежели в 400.000.000 фр. Другие кредитные ценности во Франции понизились в такой же пропорции. Еще больше поколебались сардинские и австрийские ценности. Около 10 января общую потерю на всех кредитных ценностях Западной Европы оценивали уже в 1 1/2 миллиарда франков. Теперь она еще значительнее. Но что разорительно для людей, не посвященных в тайны, то самое служит в огромную пользу счастливцам, узнающим о политических переменах раньше, чем они сделаются известны публике. Говорят, что слова французского императора доставили много миллионов тем избранным, которые накануне нового года знали, что скажет он барону Гюбнеру: сделав в огромном размере спекуляцию на понижение фондов, они приобрели громадные барыши. Понижением фондов отчасти объясняется отвращение к войне, столь сильно обнаружившееся в целом французском обществе. Число людей, имеющих фонды государственного долга, всегда было во Франции огромно; но со времени займов, произведенных в Крымскую войну и раздававшихся самыми маленькими частями, оно учетверилось. До 1848 года облигации государственного долга были в руках 292.000 человек; в начале 1857 года число лиц, владевших этими облигациями, простиралось уже до 1.028.284 человек; с того времени оно, конечно, еще увеличилось. Каждый из этих людей теряет часть своего капитала при понижении фондов; понятно, как должны они все бояться войны, один слух о которой отнял у них уже более 6 франков из каждых 100 франков. Нынешнее французское правительство само заботилось о увеличении числа владельцев ренты, интерес которых связан с высоким курсом фондов, и которые, следовательно, должны противиться всяким смутам и резким политическим переменам, понижающим курс. Привлекать небогатых людей к тому, чтобы каждую сотню франков, сбереженную от расходов, они променивали на фонды, -- это называлось демократизациею ренты и должно было служить к упрочению нынешней системы. Забота о демократизации ренты удалась; но вот, когда понадобилось начинать войну, весь тот миллион семей, которых должны были фонды сделать защитниками нынешней системы, заговорил против войны, необходимой для нее. Вся промышленная и торговая часть французской нации также против войны, -- это не требует объяснения. Кроме офицеров, находящих славу и денежную выгоду в войне, вся Франция в пользу мира, потому что трудно найти человека, интересы которого не пострадали бы от его нарушения. Общее мнение так неуступчиво в этом вопросе, что ни в одном департаменте, ни в одном городе до сих пор не удалось устроить хотя какую-нибудь манифестацию в пользу войны, несмотря на все усилия префектов. Этим настроением умов объясняется, почему от времени до времени необходимым считают допускать чрезвычайно сильные печатные протестации против войны: необходимо делать уступки общественному мнению. Одним из первых протестов была статья Прево-Парадоля в Journal des Débats 12 января.
"Органы общественного мнения (говорит газета, обыкновенно столь осторожная в словах) не должны терять из виду, что ответственность на них лежит не только за то, что они говорят, но и за то, что они умалчивают; не должны забывать, что именно за молчание, когда было бы полезно и можно прервать его, тяжелее всего подвергаться ответственности. Если бы мы могли думать хотя минуту, что нам будет запрещено выразить общее мнение о важном вопросе внешней политики, занимающем ныне всех, это принужденное молчание огорчило бы наш патриотизм, но не уронило бы нашей чести, и мы могли бы считать себя как бы избавленными от обязанности, невозможной для исполнения. Но мы не думаем, чтобы так было; мы убеждены, напротив, что никому не может быть неприятно, если мы, повинуясь нашей совести, скажем правду о вопросе, касающемся важнейших интересов Франции.
"Мы верим искренности слов правительства, что оно не ищет войны; но мы боимся, чтобы оно не было вовлечено в нее и без желания. Мы видим, что некоторые газеты (Débats намекает главным образом на Presse и Constitutionnel, из которых первая служит органом принцу Наполеону, а вторая пользуется непосредственными внушениями самого Наполеона III, сносящегося с ее редакциею иногда даже мимо своих министров) расточают правительству гибельные советы и стараются передать ему свои заблуждения. Ему представляют освобождение Италии делом легким; ему показывают за Альпами союзника, силу которого преувеличивают [; ему показывают за Вислою другого союзника, за содействие которого ручаются], и, к довершению обмана, изображают ему остальную Европу в таком виде, как будто бы она была расположена мирно смотреть, с оружием в руках, с тайным удовольствием и эгоистическим ужасом, на раздробление Австрийской империи.
"Мы уверены, что французское правительство, знающее состояние Европы по крайней мере не меньше, нежели знает его образованная часть публики, не может быть обмануто этими грубыми уловками, и ручательством за то нам служат мирные уверения, недавно им данные".
Далее Journal des Débats доказывает, что Австрия -- противник могущественный; что Пруссия и весь Германский союз взялись бы за оружие против Франции, если бы Австрии стала грозить серьезная опасность; что Англия также приняла бы сторону Австрии. [Потом автор статьи продолжает.
"Итак, остается Россия. Хвалятся неизбежностью ее содействия. Но мы с чрезвычайным недоверием принимаем слухи, будто бы Россия, столь тяжело испытанная последнею войною, столь сильно предавшаяся промышленным предприятиям, требующим мяра и времени, и, что важнее всего, занятая внутреннею реформою чрезвычайно серьезною, может выказывать какую-нибудь охоту к пробуждению всеобщей войны. Мы скорее думали бы, что она станет сохранять нейтралитет, нежели воевать. Мы думаем, что Россия дорожит миром гораздо больше, нежели как уверяют некоторые наши газеты. И, надобно сказать правду, так же дорожит миром почти вся Европа, которая почла бы печальною необходимостью вмешаться в войну, если б это понадобилось"].
Единственным исключением (продолжает Прево-Парадоль) служит Пьемонт, имеющий свою частную выгоду в войне. Желая войны, он старается действовать на Францию и выказывать французское правительство в таком положении, будто бы оно уже запуталось до того, что не может отказаться от войны.
"Вот вся политика врагов мира. Она не глубока; но не в первый раз судьба народов была бы решена непредусмотрительностью и дерзостью, при помощи случая. Что до нас, мы верим миролюбивым объявлениям французского правительства; мы убеждены, что оно не станет слушать тех, которые хотят поставить его в безвыходное положение, принудить его делать выбор между его честью и национальным интересом; мы уверены, что оно не дозволит близоруким агитаторам подвергнуть опасностям судьбу Франции.