"Ручаюсь за достоверность двух следующих анекдотов. Недавно некто граф Л ***, карбонарий, был избран своими товарищами повторить дело Орсини. Он отказался. Через пять дней он был найден у дверей своей квартиры убитым. В груди его был кинжал. Около того же времени молодой генуэзец*** получил подобное же назначение; также отказавшись исполнить это поручение, он возвратился домой и застрелился, оставив письмо к одному из своих ближайших друзей с объяснением причины своего самоубийства. Мне это рассказывал тот самый человек, к которому было адресовано письмо, -- он теперь здесь в Париже; он заслуживает доверия".
Достоверность этих рассказов мы оставляем на ответственности корреспондента английской газеты; во всяком случае, довольно уже и того, что подобные рассказы ходят в Париже. Конечно, они хорошо известны полиции и самому императору французов, который действительно полагает, что его жизнь подвергается опасности от итальянских кинжалов. Отвратить такую опасность одно средство -- явиться защитником итальянской свободы: тогда друзья и подражатели Орсини из врагов и убийц обратятся в преданнейших императору людей.
Оба эти соображения -- необходимость войны для отвлечения французов от мысли о внутренних делах и необходимость защищать итальянскую национальность для избавления собственной жизни от покушений, чрезвычайно сильны. Но война непопулярна в самой Франции. Это не должно служить остановкою для решительного правителя: против очарования побед не устоит общественное мнение не только во Франции, которую особенно винят за эту слабость, но и ни в какой другой стране: даже у англичан и северо-американцев победа всегда имеет на своей стороне нацию; а в победе сомневаться едва ли можно. Что ж тут смотреть на общественное мнение? Оно будет изменено первой удачей и будет прославлять победоносную войну.
У Сардинии также есть побуждения к войне, вытекающие из личных расчетов. Савойский дом всегда стремился к увеличению своих владений. В 1848 году очень значительное влияние на ход войны имело именно то обстоятельство" что Карл-Альберт имел в виду собственно эту цель, а не какую-нибудь другую, и действовал так, как требовали его личные интересы. В самом деле, странно было бы, чтобы король помогал учреждению республики на своих границах, притом республики более обширной, нежели его собственное королевство, и притом имея в числе своих провинций одну, самую богатую (Геную) с явным расположением к республиканской форме и с ненавистью к туринскому владычеству. Карл-Альберт не мог оказать ломбардцам пособия иначе как на том условии, чтобы они присоединились к сардинскому королевству. Сообразно с этим был рассчитан весь план его действий. Сын не мог отказаться от наследственной политики, имевшей такую выгодную цель. Теперь Виктор-Эммануил и граф Кавур желают овладеть всею Северною Италиею, чтобы сделаться правителями первоклассной державы. Есть и другая причина. Постоянно готовясь к завоевательной войне, граф Кавур содержал армию слишком многочисленную для средств маленькой и небогатой Сардинии. По уплате издержек и контрибуции за войну 1848 года, в следующие годы государственный долг Сардинии вырос едва ли не вдвое против величины, к какой доведен был войною. В начале прошлого года он был выше 200 миллионов рублей серебром и составлял уже тяжесть, чрезвычайно обременительную для государства, доходы которого не выше 35 миллионов, а с каждым годом он должен был увеличиваться, если бы продлилось нынешнее положение дел. Поэтому для графа Кавура остается или начать войну, чтобы поскорее достичь цели, стремление к которой так обременительно для сардинских финансов, или отказаться от воинственной политики, перестать грозить Австрии, заменить вражду к ней отношениями мирными, хотя бы и холодными. Перестать грозить Австрии значило бы для нынешнего сардинского министерства потерять главное основание своего существования. Не опираясь на левую сторону, требующую войны, граф Кавур потерял бы большинство, должен был бы уступить власть правой стороне, желающей мира. Надобно полагать, что не только в парламенте, но и в уме самого короля граф Кавур лишился бы опоры, если бы перестал стремиться к войне. Известно, по какому обстоятельству утвердилась парламентская форма в Сардинии. Карл-Альберт был чрезвычайно не расположен к ней до войны с Австриею; но после поражения сардинской армии Радецким свободное политическое устройство осталось единственным средством поддерживать в сардинском народе расположение к правительству и бодрость для новой войны, о которой не переставали думать. Эта форма должна была также служить сильнейшею приманкою для других итальянских областей, чтобы они прониклись желанием присоединиться к Сардинии (Северная Италия), или признать ее гегемонию (средняя и южная Италия), чтобы вся Италия ждала своей свободы от Сардинии. Для этой важной цели Карл-Альберт переломил свои чувства, свой характер и, чтобы сделаться со временем властителем могущественной, быть может, первоклассной державы, решился быть либеральным конституционным королем. Как человек с твердо-определенною целью, он выдерживал этот характер и ту же политику завещал сыну. Впрочем, мы вовсе не отрицаем того, что кроме расчета сильное влияние имеет на сардинскую политику и патриотизм. Сардинское правительство, вероятно, в самом деле хочет независимости Италии, по крайней мере от австрийцев, если не от французов; но хочет ее с тем условием, чтобы очищенные от иностранцев провинции послужили к увеличению Сардинии.
Итальянские патриоты, кроме маццинистов, легко принимают это условие из усердия к национальному делу. Какими соображениями руководятся эти люди и какими заключениями стараются они склонить в пользу сардинского завоевания и французского вмешательства общественное мнение других стран Западной Европы, не расположенных к нынешней войне, читатель увидит из двух писем "Итальянца", помещенных в Times'e. Мы приводим в конце этой статьи извлечение из красноречивых тирад неизвестного автора. Ненависть к австрийскому влиянию вообще берет верх над всеми другими чувствами у большинства образованных итальянцев, так что они забывают даже рассчитывать, какие внутренние учреждения получила бы Италия, освобожденная от австрийцев нынешнею Франциею. А если им говорят, что французская помощь будет куплена введением нынешних французских форм в устройстве отнятых у Австрии областей, они отвечают, что все-таки французская администрация лучше австрийской, а тем более папской и неаполитанской, а французские гражданские законы, независимые от формы правления, превосходны. Потому, заключают они, друзья свободы в Западной Европе все-таки должны желать изгнания австрийцев французами и особенно должна сочувствовать этому свободная Англия. Что отвечают англичане на такие соображения, читатель увидит из ответа Times'a на второе письмо "Итальянца". Извлечение из этой статьи также переведено у нас в конце настоящего обзора.
Нам остается только показать основания, которыми руководилось в итальянском вопросе общественное мнение в Англии. О побуждениях Австрии нечего говорить: они очевидны. Австрия играет в этом деле чисто-страдательную роль и хочет только сохранить нынешнее свое положение.
Англичане не думают, чтобы в случае победы над Австриею французские границы остались без перемены. Они полагают, что или Сардиния уступит непосредственно французам часть Савойи в благодарность за приобретение обширных областей на востоке помощию Франции, или, если такой обмен окажется неудобным, то будет составлено из легатств3 и некоторых других частей Центральной Италии довольно большое владение для принца Наполеона, т. е. возникнет в Италии вместо австрийского владения французское. Во всяком случае, полагают они, Сардиния станет в совершенную зависимость от Франции. Как бы ни велики были приобретения Виктора-Эммануила, хотя бы он кроме Ломбардии и Венеции получил большую половину Центральной Италии, все-таки, полагают англичане, он обманется в своей надежде стать независимым государем могущественной державы. Напротив, он тогда будет едва ли не слабее, чем теперь. Австрия, конечно, не откажется от стремления возвратить свои итальянские провинции; государство Виктора-Эммануила само по себе не будет иметь сил для сопротивления Австрии, следовательно, станет в совершенную зависимость от Франции. Теперь Сардиния ведет дружбу с Франциею добровольно, тогда будет существовать только по милости Франции, только ее поддержкою. Таким образом, англичане находят, что доброжелательство к Сардинии вовсе не ставит их в надобность одобрять войну, польза от которой будет для Сардинии обманчива. Напротив, они полагают, что именно из желания добра Сардинии должны удержать ее от войны. Точно так же понимают они свои обязанности и относительно всех других итальянцев, а в особенности относительно ломбардцев и венецианцев. Желая национальной независимости Италии, они также желают ей и политической свободы, а французское влияние, по их мнению, было бы теперь для развития внутренних учреждений в Северной Италии еще неблагоприятнее, нежели для ее национальной независимости. Этим одним не ограничивается, по мнению англичан, для внутренних учреждений Италии невыгодность освобождения чрез нынешнюю войну; другая опасность северно-итальянским областям и самой Сардинии грозит от завоевания. Теперь ломбардцы и венецианцы могут желать присоединения к Сардинии, потому что не видят другого средства избавиться от австрийцев; но Ломбардия и Венеция имеют славную историю; они так высоко ценят себя, что для них в 1848 году была унизительна мысль сделаться провинциями государства, по всему бывшего далеко ниже их в прошлые времена. Только теперь это чувство заглушено горькою необходимостью, да и то далеко не во всех ломбардцах и венецианцах: подчиниться Сардинии для очень многих и ныне кажется обидно, а едва австрийцы будут изгнаны, старинное чувство гордости воскреснет с прежней силой, вновь приобретенными провинциями овладеет желание или отделиться от Сардинии, или взять над нею решительное первенство, стать самим метрополиею, а ее обратить в свою провинцию. Последствия такого порядка вещей ясны. Сардиния, по мнению англичан, должна будет удерживать в соединении с собою Ломбардию и Венецию против их воли, т. е. насильственными средствами; а свободные учреждения падают при таких средствах, и потому, не говоря уже о влиянии Франции, даже сама Сардиния не могла бы предоставить очищенным от австрийцев областям действительной внутренней свободы. Сардиния, продолжают англичане, подверглась бы такой участи и по другой причине. Мы видели источник верного сохранения парламентских форм в Сардинии: они кажутся нужными, чтобы служить приманкою для Ломбардии и Венеции; они -- только средство для достижения совершенно другой цели, для расширения границ. Когда эта цель будет достигнута, когда Сардиния преобразуется в королевство Северной Италии, цель будет достигнута, стало быть, и средство перестанет быть нужным. Тогда не будет побуждений оставлять и в собственной Сардинии парламентские формы в нынешней их силе. Прежние предания, которым следовал Карл-Альберт до 1848 года, снова возьмут верх, Кавур и ему подобные стеснительные люди будут отброшены в сторону, и возвратятся на сцену старинные министры Карла-Альберта и их продолжатели. Есть и другая причина ожидать этой перемены во внутренних учреждениях Сардинии после завоевания Ломбардо-Венецианских областей. Тогда Сардиния станет в полную зависимость от Франции, и покровительствующая держава будет склонять ее к принятию нынешних французских учреждений, чтобы самой избавиться от неприятного соседства с парламентскими формами. Само собою разумеется, что все эти соображения, справедливые или несправедливые, не представлялись бы уму англичан так сильно, если бы развитию подобного взгляда не содействовало опасение, что война доставит Франции решительное господство над политикою всего континента Западной Европы, и что тогда, располагая силами гораздо громаднейшими, нежели теперь, Наполеон III перестанет дорожить союзом с Англиею и даже может серьезнее прежнего думать об отмщении ей за своего дядю.
Мы изложили побуждения, которыми управлялась политика трех западных держав, имевших особенное участие в ходе итальянского вопроса. Теперь нам надобно сделать перечень фактов, которые возникли из этих основных обстоятельств. Само собою разумеется, что по дипломатическим удобствам в официальных переговорах часто выставлялись на первый план предлоги, служившие только благоприятными случаями для действий, вызываемых причинами более глубокими.
Так, например, поводом к разрыву Франции с Австриек) с первого же раза был избран случай, не имевший ничего общего с коренным вопросом о Ломбардии и Венеции. Читатели знают эту историю. Сербы низвергли своего князя Александра Карагеоргиевича, пользовавшегося милостью Австрии, и призвали на престол снова Милоша, которого и Австрия, и Турция могли опасаться. Одаренный чрезвычайным талантом возбуждать к войне и организовать народные массы, Милош мог казаться вреден австрийцам, потому что при первом удобном случае сумеет действовать на турецких и австрийских сербов. Еще не зная хорошенько, в какой мере сильна скупштина4, призывавшая Милоша, австрийцы и турки вздумали было искать предлога, чтобы разогнать ее, занять Сербское княжество и помешать возвращению Милоша. Австрийский генерал Коронини получил предписание идти в Сербию, если турки потребуют его помощи. Это было бы нарушением парижского трактата, по которому ни одна держава не должна вмешиваться в турецкие дела без согласия всех других держав, подписавших трактат. Когда императору французов представилась надобность объяснить причины своего неудовольствия на Австрию, он указал этот факт. Но Австрия дала объяснение такого рода, что ее войска должны были вступить в Сербию только по требованию турецкого начальства; а турецкое начальство не могло потребовать их помощи, не получив на то разрешения из Константинополя; а Высокая Порта" конечно, никогда не хотела требовать помощи австрийских войск, не объявив об этом предварительно европейским посланникам в Константинополе и не получив их одобрения. Таким образом, Австрия грворила, что никогда не хотела нарушать парижского трактата односторонним вмешательством в турецкие дела без согласия других держав, подписавших парижский трактат. Франция продолжала утверждать, что приказание, данное Коронини, все-таки не согласно с трактатом; но между тем сербские дела разъяснились. Австрийцы и турки увидели, что сербы единодушны и не дешево поддадутся чужому вмешательству. Неудовольствие, возбужденное избранием Милоша, надобно было заглушить в себе и отложить мысль о вооруженных действиях против Сербии. Благодаря этой невозможности, Австрия отвечала императору французов, что каково бы ни было приказание, данное генералу Коронини, это приказание не имеет никаких шансов быть исполненным на деле, остается без всякого действия и, следовательно, не заслуживает никакого внимания.
Первый предлог к разрыву уничтожился. Тогда выставлено было на первый план другое дело. Наполеон III давно говорил, что содержание французского корпуса в Риме неприятно для него, и давно требовал у папы реформ, которые, примирив народ с папским правительством, позволили бы ему остаться без иноземной поддержки. Австрия укрепляла папу в сопротивлении этим советам. Кроме того, австрийские войска занимали северную часть Папской области и французский отряд не мог выйти из Рима до их удаления, иначе австрийцы оставались бы безграничными господами всей Италии. Теперь Франция стала громко жаловаться на такой порядок вещей, и переговоры до сих пор идут главным образом о состоянии Центральной Италии, о необходимости, по мнению Франции, австрийцам вывести свои войска из областей, не им принадлежащих, чтобы и Франция могла вывести свой отряд из Рима. В каком положении находится этот вопрос, лучше всего читатели могут видеть из прений в английском парламенте об адресе в ответ на тронную речь. Мы представляем в конце нашей статьи выписку из речей Пальмерстона, д'Израэли и Росселя по этому предмету. С соблюдением дипломатической осторожности, все трое говорят о делах Центральной Италии, т. е. Папской области, будто о существенном пункте дела. Все трое согласны, что занятие Папской области иностранными войсками -- факт ненормальный, что желание императора французов вывесть свой отряд из Рима заслуживает полного одобрения, но что. действительно, французам нельзя выйти из Рима, пока австрийцы не очистят всех итальянских городов, которые заняли за пределами своих Ломбардо-Венецианских областей. Есть разногласие в том, как помочь этому делу. Д'Израэли говорит, что вывесть теперь иностранные войска из Папской области нельзя, потому что вспыхнуло бы восстание против папского правительства. На этом, без всякого сомнения, стоит Австрия. Но, прибавляет д'Израэли, надобно вытребовать у папы согласие на такие реформы, которые бы примирили народ с его правительством. Это, без сомнения, согласно с словами, Франции. Лорд Россель, напротив того, полагает, что лучше всего было бы немедленно вывести войска, предоставить папскому правительству управляться с своими делами, как само знает, и не жалеть о нем, если оно будет низвергнуто. Этого мнения, сходного с желаниями либеральной партии в целой Европе, вероятно, ни одна держава не предъявляет при переговорах. Мы видим, как легко было бы Франции и Австрии согласиться в вопросе о Центральной Италии: английское министерство, признавая справедливость и французского, и австрийского мнения, очень удобно соглашает их одно с другим. Если бы мы не знали, что вопрос о Центральной Италии служит только предлогом, за которым скрывается вопрос о Ломбардии и Венеции, а за вопросом о Ломбардии и Венеции находится надобность для нынешней французской системы заглушить войною заботу о внутренних делах, -- если бы мы не знали всего этого, мы не могли бы понять, как можно выводить правдоподобность войны из разногласия по такому неважному делу, как вопрос о Папской области. Но, несмотря на всю осторожность английских ораторов, из которых один -- министр теперь, а двое других рассчитывают скоро сделаться министрами, и потому все должны соблюдать дипломатические приемы, -- несмотря на всю серьезность, с которой говорят они о Папской области, будто о настоящем предмете спора, все-таки проглядывает в их речах сущность дела. Все они согласны, что следствием войны было бы отнятие итальянских владений у Австрии. Даже и в мирном разрешении спора, которое предлагает д'Израэли, видна неизбежность коснуться ломбардо-венецианского дела. В предложениях д'Израэли о конгрессе5 есть черты, показывающие, что дипломатам пришлось бы рассуждать на нем и о Северной Италии.