4 Считается, что в сражении под Альмой 20 сентября 1854 г. англичане потеряли 2000 человек, французы 1500 и русские 6000 человек.
5 Чернышевский высоко оценивает Гарибальди. Он восхищается действиями гарибальдийских волонтеров, воспевает их подвиги, потому что это -- воспевание пробудившегося народа. Этим он подчеркивает, что история делается народом, а не царями, стремится внушить доверие к массам и их инициативе, к русским революционерам, которым, по его предположению, скоро придется стать во главе поднявшихся людей из народа, восставших против помещиков и самодержавия.
6 Оба указания относятся к эпохе героической борьбы ломбардских городов против германского императора Фридриха Барбароссы. Понтида -- это деревня в провинции Бергамо; известна бенедиктинским монастырем, в котором в 1176 г. (7 апреля) собрались делегаты ломбардских городов для составления Ломбардской Лиги и для выработки плана борьбы с наступлением Фридриха. Вскоре после того Фридрих Барбаросса потерпел под Леньяно (24 километра от Милана) решительное поражение.
7 Здесь Чернышевский ясно показывает, что он употреблял термин "австрийцы" в смысле "абсо>югисты", "угнетатели", "усмирители", и т. п., -- словом, прибегал к нему там, где нельзя было прямо говорить о самодержавии вообще, о русском царизме в частности.
No 7. Июль 1859 года
1 На самом деле здесь, конечно, никакого отклонения от темы нет, а напротив, искусно развивается обычная мысль Чернышевского, что обезвредить "разбойников", под которыми нужно понимать господствующие классы, реакг ционеров, монархию и т. д., можно не утопическими проектами превращения их в блюстителей общественного блага, а самыми радикальными мерами, которые "разбойникам" будут "неприятны", т. е. путем революции. В словах о невозможности "простить и забыть", употребленных якобы в шутку, Чернышевский дает понять, что угнетателям нужно воздать и за прошлое, ничего не прощая, в интересах будущего.
2 Все это место направлено против либеральных иллюзий, в особенности против иллюзий российского либерализма (между прочим находившего отражение и в "Колоколе" Герцена), который, забывая, по мнению Чернышевского, все прошлое царизма, готов был ждать от него серьезных реформ вплоть до конституционных. Резко выступая против таких надежд, только придававших силы обреченному режиму, Чернышевский меньше всего собирался убеждать либералов, -- он имел в виду предохранить от их влияния революционно-демократические круги русского общества.
3 Несомненно, говоря об австрийской армии, Чернышевский имеет в виду также и русскую армию. Такой же двоякий смысл имеют и дальнейшие рассуждения о мертвящем бюрократическом духе и об аристократии. Несколько ниже, как бы желая помочь читателю понять его намек, Чернышевский поясняет: "Да, нам (т. е. русским.-- Ред.) нет надобности долго говорить о том, как и почему оказывается бесплодным геройское мужество забитого машинальною дрессировкою и обворованного солдата, -- эта история хорошо известна каждому".
4 Это указание на аристократию как на не менее вредоносный социальный фактор, чем бюрократия, необходимо иметь в виду для правильного понимания взглядов Чернышевского; забвение его привело между прочим Плеханова к неверному истолкованию некоторых заявлений Чернышевского, как проникнутых якобы политическим индиферентизмом. Между тем уже на студенческой скамье Чернышевский пришел к тому заключению, что царь есть верхушка аристократии, а значит, кто отрицает аристократию (а это, по словам Чернышевского, делает всякий демократ), тот необходимо отрицает и самодержавие.
5 Это место показывает, что по отношению к самодержавию, к русскому абсолютизму Чернышевский был пораженцем.