"Преданность к отечеству одинакова во всех нас (сказал маркиз Коста-де-Борегар, один из савойских депутатов), -- я говорю это особенно от имена моих товарищей, депутатов Савойи, бывшей колыбелью нашей монархии; но я не верю в нападение на нас. Австрия слишком осторожна, слишком хитра, она никогда не выставит себя нанимательницей войны. Притом и положение Италии не таково, чтобы война была необходимостью. Общественное мнение говорит против войны. Англия употребляет все свое влияние на сохранение мира. А между тем Пьемонт готовится к войне. Граф Кавур хочет войны, и он не такой человек, чтобы отступить. Но наша судьба, судьба савойской династии, служит ставкою в этой игре. Он берет на себя тяжелую ответственность. Я не хочу подвергаться ей вместе с ним. Я боролся против той опрометчивой политики, в жертву которой принесли счастье нашей земли. Я не откажусь от своих убеждений, не сделаю такой слабости ("Браво!" с правой стороны). Это я говорю как депутат всего Сардинского королевства; как депутат Савойи я скажу еще больше. Говорят, что война должна отделить Савойю от остальной Сардинии (маркиз Борегар намекает на предположение, что Савойя будет отдана Франции в благодарность за приобретение Ломбардо-Венецианских областей для Сардинии). Если это предположение, естественное следствие ваших итальянских комбинаций, осуществится, то дай бог, господа, чтобы вы не пожалели о том, что расстались с нами. Но мы всегда сохраним нашу симпатию к савойской династии (аплодисменты раздаются на многих скамьях)".
"Я встал с постели, чтобы бросить черный шар в урну (сказал де-Вири). Я присоединяюсь к моему почтенному другу, Коста-де-Борегару. Вы налагаете на Савойю..." (Между депутатами начинается сильнейшее смятение, так что оратор не может докончить своей фразы. Заседание приостановлено, и де-Вири сходит с кафедры).
"В начале заседания, господа, президент убеждал нас быть единодушными (сказал граф Соларо-де-ла-Маргарита, предводитель правой стороны). Мы с восторгом принимаем такие слова всегда, когда дело идет о чести короны, о независимости страны. Никто не может сомневаться в нашей преданности нашей славной династии. Но надобно знать, какая опасность грозит нам. Положение Сардинии печально: торговля в упадке, промышленность также, земледелие в дурном положении, налоги тяжелы. Нам всем известна ревность, деятельность военного министра, но может ли он думать, что численность нашей армии соразмерна с громадностью войск, против которых мы пошли бы? А мы сами можем ли подвергнуться нападению? Австрия заключила заем, наполнила Ломбардские провинции солдатами, придвинула войска к нашим границам. Но думает ли Австрия напасть на нас? -- вот вопрос. Не нужно иметь особенной политической проницательности, чтобы видеть противное. Венский кабинет, всегда, осмотрительный и осторожный, никак не поставит себя в наступательное положение; он не хочет привлечь на себя французские войска. Слова лорда Дерби, мистера д'Израэли подтверждают мое мнение. (Английские министры сказали, что Австрия дала им обещание не начинать войны и что они уверены в искренности этого обещания; о подобном обещании Наполеона III лорд Дерби сказал только, что Англия хочет верить ему.) Будем говорить, господа, откровенно. Если бы мы думали о развитии наших учреждений, об улучшении наших финансовых дел, если бы мы не старались разжигать страстей в других итальянских областях, мы не были бы в таком положении, как теперь. Во мнении целого света мы будем зачинщиками войны. Народ, в огромном своем большинстве, желает мира с его благотворными следствиями и особенно с уменьшением налогов. Благоразумие велит нам не бросать перчатку на вызов тем, которые давно приготовились поднять ее. Я говорю не в духе партии, я говорю в интересах нашей земли -- всей Италии. Подав голос в пользу займа, я изменил бы своей совести. Я отвергаю заем в нынешних обстоятельствах и прошу, чтобы пощадили нашу страну от новых бедствий и чтобы не подвергали опасности нашу независимость".
Граф де-ла-Маргарита и граф Ревель по общим своим убеждениям представляются нам достойными гораздо меньшего сочувствия, нежели граф Кавур. Но должно признаться, что в настоящем случае они смотрят на дело или, по крайней мере, говорят о нем гораздо прямее знаменитого министра. В некоторой части их речей есть даже полная справедливость. Сардинский народ действительно обременен налогами. Мы не решимся сказать, что они говорят неправду, когда утверждают, что большинство сардинского населения, особенно земледельческий класс, не разделяет воинственного энтузиазма. Корреспонденты английских газет уверяют, что даже в Ломбардии земледельцы против войны.
Этим кончаются нынешние известия о Сардинии. Она уже двинула свои войска к границам; австрийские войска также подошли, и каждый день может произойти схватка, после которой военные события уже пойдут неудержимой чередой. Схватка может произойти случайно, без приказания или даже против желания начальников армий. Но приказания ожидать на-днях, повидимому, нельзя: Австрия никак не захочет нападать первая, а сардинское правительство не отважится начинать войну прежде, нежели будет знать наверное, что по первому же выстрелу пойдут на австрийцев французские армии. Этого обещания, повидимому, еще не дано формальным образом; напротив, Англия получила от императора французов уверение, что он не подаст помощи сардинцам, если они первые сделают нападение, а от французской помощи зависят сардинские решения. Посмотрим же, что делалось после нового года во Франции.
Неблагоприятное мнение Германии и особенно Англии остановило на несколько дней новые проявления воинственности. В правительственных газетах статьи, провозглашавшие скорое начало похода, перемешивались с другими, говорившими о вероятности мирной развязки. "Монитёр" сделал несколько замечаний также мирного характера. Слова, сказанные на новый год, мало-помалу были разъяснены так, что в Вене почли возможным признать объяснение удовлетворительным. Австрийский посланник на придворных балах несколько раз бывал предметом особенного внимания и любезности со стороны императора. Все эти признаки миролюбия продолжаются до сих пор, занимая биржу и публику три-четыре, даже пять дней в неделю. Но зато постоянно растут и растут слухи о сильных приготовлениях к войне. Раз в неделю, два раза в неделю бывает какое-нибудь приказание прекратить или отсрочить какую-нибудь военную работу; но это касается только частностей, а вообще приготовления к войне усиливались с каждым днем, по крайней мере до начала февраля, когда стали говорить об ослаблении прежних надежд на союз с одною из могущественнейших держав Европы и когда прения об адресе в английском парламенте показали, что все партии английского народа одинаково не благоприятствуют намерению ослабить Австрию в видимую пользу Сардинии, на самом же деле в пользу Франции. Вследствие двух этих фактов вдруг усилились слухи о возможности мирной развязки. До какой степени они прочны, в настоящую минуту нельзя еще решить. Итак, пока мы только перечислим главные 'факты развития французско-сардинской воинственности, заканчивая их перечень последними, более благоприятными миру известиями, за важность которых нельзя ручаться.
На другой день после первого свидания принца Наполеона с своею невестою когда бракосочетание было решено, граф Кавур и генерал Ньэль, любимец Наполеона III, сопровождавший принца Наполеона, заключили какое-то условие о теснейшем сближении Франции с Сардинией. Разнеслись слухи, что это наступательный и оборонительный союз, формально подписанный. "Монитёр" опроверг это известие, но с такою дипломатическою осторожностью, что нельзя было решить, подвергается ли отрицанию самое существование союза или только подписание формального договора известной дипломатической формы, или даже только толкование, ставившее принятие такого договора императором французов за непременное и формальное условие согласия сардинского короля на бракосочетание дочери. Общее мнение было то, что отрицание надобно относить только к последнему обстоятельству; что формальный договор, по всей вероятности, подписан, а во всяком случае условие о неразрывном союзе заключено в той или другой форме, на словах или на бумаге, но в сущности с одинаковым значением. Можно полагать даже, что в сущности все равно, хотя бы даже и на словах не было выражено вступления двух держав в неразрывный союз, -- самый факт бракосочетания, без всяких переговоров, специально определяющих значение брачного союза между двумя династиями, уже должен считаться для той и другой династии достаточным обеспечением неразрывного союза.
Почти одновременно с днем бракосочетания Constitutionnel" личный орган императора французов, воспользовался одною из бесчисленных статей английской журналистики против войны, чтобы сделать грозное исчисление громадных армий, которые Франция может двинуть за границу. Daily News старалась доказать, что французская армия не так сильна, как думают многие; что, во всяком случае, главная масса ее должна остаться внутри Франции для наблюдения за Парижем и Лионом; что, кроме того, большой корпус необходим в Алжирии, и за этими вычетами едва ли останется для заграничного похода более 130.000 человек. Constitutionnel, напротив, объявил, что 1 апреля Франция имела бы свободных войск для заграничного похода около 400.000, а к 1 июня, с призывом нового контингента, 497.000 человек. Статья, написанная сдержанным официальным языком, произвела чрезвычайно сильное впечатление именно потому, что очевидно было ее высокое происхождение. Через несколько часов было всем известно, что она прислана в типографию Constitutionnel прямо из Тюильрийского дворца и была до такой степени личным действием императора, что даже не была показана министру иностранных дел перед отправлением к напечатанию.
Зато одновременно с этим грозным манифестом, а прежде того -- одновременно с приездом принца Наполеона в Турин и с слухами о наступательном и оборонительном союзе, были сделаны две демонстрации о миролюбивом расположении императора французов. Первая демонстрация, одновременная с приездом принца Наполеона в Турин, состояла в том, что явилась брошюра "Est-ce la paix? Est-ce la guerre?" {"Мир или воина?" -- Ред. }, написанная дипломатическим языком и приписывавшаяся графу Персиньи. Она склонялась в пользу мирной развязки. Почти в тот же день явилась брошюра "Aurons-nous la guerre" {"Будем ли мы воевать?" -- Ред. }, о которой мы говорили: допущение этого резкого протеста против войны усиливало догадки, внушаемые брошюрою, в которой предполагали участие Персиньи. А когда принц Наполеон с своею супругою возвратился в Париж, на всем пути от станции железной дороги до Дворца не было поставлено ни одного из многих тысяч полицейских клакеров, которые при всех подобных случаях обязаны выражать народный энтузиазм. Народ, столпившийся по всей длинной дороге, стоял в совершенном молчании, и не было произнесено ни одного крика в приветствие новобрачным, олицетворявшим союз Франции и Сардинии для войны. Холодный прием со стороны французского народа был натурален; но удивлялись тому, что полиция не озаботилась, по обыкновению, выставить собственных своих энтузиастов. Официальным объяснением тому было: "правительство не хотело манифестации в пользу войны и велело полиции молчать". Впрочем, есть и другое объяснение: боялись, что на крики полицейских клакеров "да здравствует Сардиния!" народ будет отвечать криками "да здравствует мир!" Но вот приближалось и 7 февраля, -- день, назначенный для открытия сессии законодательных властей. С нетерпением ожидали речи, которую должен сказать при этом случае император французов. За три дня до речи явилась брошюра "Napoleon III et Italie" {"Наполеон III в Италия".-- Ред. }, со всеми признаками официального происхождения. Она была писана или, лучше сказать, только редижирована сановитейшим из придворных писателей, виконтом ла-Героньером, который некогда был легитимистом, потом республиканцем, а теперь служит в звании бонапартиста. Говорили, что сам император доставил ла-Героньеру материалы для этого памфлета; что потом составленная из них записка была читана и сильно переделана императором, который собственноручно вставил в нее несколько длинных мест, особенно выражавших необыкновенную любовь императора французов к Англии. Сам "Монитёр" принял на себя труд подтвердить эти рассказы. Брошюра, действительно, должна была явиться выражением личного взгляда императора французов, предисловием и комментарием к его речи. Ее раскупили нарасхват, прочли с жадностью, искали смысла в каждом слове -- и не могли решить, какой же смысл должна была иметь целая брошюра? В самом деле, очень трудно было понять ее. Через день, через два загадка объяснилась. Еще во время допросов, сделанных графу Орсини, Наполеон III был изумлен силою и ясностью политических соображений этого несчастного человека). "Я хотел вас убить потому, что ваше бездействие мешает освобождению Италии, -- писал Орсини, -- теперь прибавлю, что ваша политика противна вашим собственным выгодам. Вы упускаете из виду вот такие-то и такие-то факты. Обратите на них справедливое внимание, и вы увидите, что личная ваша польза требует освобождения Италии". В бумагах Орсини нашлись подробные исторические очерки и мемуары о нынешнем состоянии разных государств и об их дипломатических отношениях, написанные в подтверждение той общей мысли, что Франция должна освободить Италию и что если бы Наполеон III сознавал потребности своего положения, он исполнил бы эту легкую обязанность. Еще тогда же, во время процесса Орсини, Наполеон III внимательно изучал эти записки. В конце прошлого года он снова потребовал к себе бумаги, оставшиеся после Орсини, и, когда вышла брошюра, служившая предшественницею тронной речи, люди, знакомые с содержанием орсиниеьских бумаг, увидели, что брошюра составлена, главным образом, из них. Но в разных местах, особенно в конце, были прибавлены мысли, вынуждаемые дипломатическими отношениями, сильною оппозициею французского общества и даже большинства государственных сановников против войны. Сверх того, все факты и мысли, заимствованные из бумаг Орсини, были обставлены фразами в духе правительственной французской журналистики. Таким образом, брошюра имела двойственный характер. Из всех фактов и соображений, изложенных в ней с замечательною силою мысли" следовало заключение: "Франция обязана начать войну для освобождения Италии". Но вместо этого заключения было дано совершенно другое: "император французов не хочет войны и постарается избежать ее". По этой двойственности ее смысла, кому что угодно, тот именно то и мог видеть в ней: один -- войну, другой -- мир.
Точно такова же была и речь, сказанная императором французов 7 февраля, при открытии заседаний законодательного корпуса и сената. Германия истолковала ее в смысле мира; Сардиния и вся Италия -- в смысле войны. Англия нашла в ней поровну и того, и другого. Но каков бы ни был действительный смысл речи, или хотя бы она не имела никакого определительного значения сама по себе, прием, ей сделанный, был решительною манифестациею депутатов и публики в пользу мира. Император французов был встречен без того энтузиазма, с которым приветствовали его в прежние годы депутаты, избираемые по назначению правительства из преданнейших ему людей. Когда Наполеон III вошел в залу, один из придворных сановников закричал "да здравствует император!", за ним повторили восклицание другие присутствующие, но далеко не все; многие депутаты не раскрывали губ. Второй залп восклицаний был еще слабее; в третий раз послышались только немногие голоса, оставшиеся без поддержки. Во время речи на лице большей части депутатов выражение было холодное и принужденное. Когда, в начале речи, император говорил, что беспокойство овладело Францией) без положительных оснований для тревоги, на некоторых лицах явилась даже улыбка. В нескольких местах, для приличия, речь прерывалась аплодисментами; но особенно сильны были они только при словах, что император останется верен своим бордосским словам "империя -- это мир" и не хочет возобновлять эпоху завоеваний. При предварительном обсуждении речи почти все министры были решительно против войны. Даже носился слух, что они хотели подать в отставку, когда во время церемонии услышали из уст Наполеона III речь без тех более решительных ручательств за мир, которые были внесены в проект речи по их настоянию. Неудовольствие министров колебаниями французской политики между миром и войною так сильно, что носятся слухи, будто большинство министров хочет подать в отставку. Разумеется, это вздор, потому что не в духе нынешнего порядка вещей и людей, служащих ему; но все-таки подобные толки свидетельствуют о сильной оппозиции самого кабинета против воинственной политики. Из приема, сделанного речи императора, обнаружилось, в каком тоне президенту законодательного корпуса, графу Морни, надобно составить речь, которую он должен был произнести на другой день, 8 февраля н. ст., при открытии первого заседания законодателей. Депутаты совершенно оправдали слух о том, что возвратились из провинций решительными приверженцами мира. Некоторые из них уже успели объявить в парижских салонах, что "нас в палате есть 150 и 200 человек таких, которые решились ни под каким видом не допускать войны". Одному из таких геройствующих граждан собеседник англичанин заметил: "войны вы, разумеется, никак не допустите, но беспрекословно дадите все суммы, каких потребует ее ведение". Сконфузившийся гражданин пожал плечами и сказал: "вы правы". В самом деле, депутаты приготовлялись сильно воспротивиться правительству в вопросе о войне; но, вероятно, их оппозиция ограничится салонными разговорами, а в зале заседаний будут они послушными детьми. Однако же все-таки не годится раздражать их, все-таки полезно угодить на словах их чувствам, выразившимся очень недвусмысленно. Речь Морни вся состоит из положительных уверений в непоколебимости мира. Президент законодательного корпуса просит депутатов "верить словам императора, что мир не будет нарушен"; объясняет им, что "множество других соображений должны также вести к рассеянию беспокойств"; уверяет, что "религия, философия, цивилизация, кредит, труд сделали мир первым благом новых обществ"; объясняет, что "ныне уже не те времена, когда можно было легкомысленно проливать кровь народов", что "ныне "большая часть затруднений устраняется дипломатией или разрешается мирным посредничеством". Он даже указывает им на факт совершенно "новый", именно на то, что "быстрые средства к сообщению между народами и гласность [(вероятно, та самая, которая У нас называется благодетельною)] создали новую европейскую державу" (мы переводим без всяких изменений: une puissance européenne nouvelle), которой будто бы "все правительства принуждены подчиняться"; и что эта "новая держава -- общественное мнение". Такая миролюбивая и просвещенная речь возбудила восторг гораздо более сильный, нежели какого ожидал и какого, быть может, даже не желал красноречивый автор ее. Между депутатами слышались толки: "Вот такую речь нам надобно было бы услышать от императора".