Обыкновенно думают, что английские газеты все, за исключением разве немногих ультра-торийских, очень либеральны. Оно, если хотите, отчасти и так, если сравнивать их с баварскими, неаполитанскими и т. п. Тоже отчасти справедливо это мнение и по их отношению к вопросам, занимающим ныне Пруссию или Францию, где речь идет об упрочении или введении таких учреждений, которые давно уже стали в Англии делом столь же непоколебимым, как, например, у нас цивилизованный обычай делать визиты на новый год и на пасху. Как у нас не найдется не только журнала или газеты, но не найдется ни одного отдельного писателя, ни даже какого бы то ни было человека, который бы стал отвергать законность и пользу нынешнего правила не держать женщин взаперти, а допускать их в общество мужчин, так в Англии никто не говорит против печатного обсуждения всех внутренних и внешних вопросов, против представительной формы, против митингов по общественным делам. Мы хотим сказать, что по некоторым вопросам англичане настолько же ушли вперед против континента Западной Европы, насколько мы ушли вперед от почтенных людей, споривших при Петре Великом о том, дозволительно ли женщине показываться на глаза им, добрым людям. Эти дела, в которых Англия опередила континентальную Европу, очень важны, в том нет спора. Но допущение женщины в общество также дело очень важное. Однако же никто не станет утверждать, чтобы мы уже достигли совершенства и отделались от всех вопросов, заменив трепака, танцовавшегося мужчинами в одиночку, кадрилем, в котором участвуют дамы; так точной англичане, при всей прочности своих важных приобретений, еще далеко не достигли совершенства в общественном устройстве, и есть в их жизни много чрезвычайно важных вопросов, еще не получивших удовлетворительного решения. Относительно этих вопросов большая часть главных английских газет вовсе не либеральны. За примерами далеко ходить нечего, их можно взять из дела о парламентской реформе. На континенте Европы каждый знает, что необходимою принадлежностью выборов должна быть баллотировка, что без нее чрезвычайно многие люди станут подавать голос по уклончивым соображениям, в противность собственному убеждению, и, стало быть, выбор останется более или менее пустою формальностью. В Англии из десяти или двенадцати больших газет только три (Morning Star -- орган Брайта, Morning Advertiser -- орган радикалов, и Daily News -- орган более умеренного отдела реформеров) соглашаются на баллотировку; а из трех главных политических журналов (Quarterly Review -- орган тори, Edinburgh Review -- орган вигов, и Westminster Review -- орган либералов, склоняющихся к радикализму) ни один не принимает ее. Точно так же, какой бы ценз не считал наилучшим кто-нибудь из нас, жителей континента, все-таки каждый понимает, что если в одном округе избирателей одна тысяча, а в другом десять тысяч, и населения второй округ имеет в десять раз больше первого, то второй округ должен выбирать десять депутатов, а первый только одного. И тут опять из больших газет согласны на такую простую истину только те же три, а из трех журналов только один (Westminster Review). А на европейском континенте никто не отвергает ни баллотировки на выборах, ни пропорциональности числа депутатов с числом избирателей и жителей.
Отчего же происходит такая странная нелепица во взгляде большинства английских газет на вопросы, повидимому, очень простые? Тут две главные причины. Во-первых, английские учреждения сложились так давно, что многое в них от изменения обстоятельств утратило смысл, а между тем вошло в рутину. От рутины, как известно, очень трудно отказаться. Например, подача голосов на выборах, через записывание имен в реестре, ведет свое начало из тех времен, когда баллотировки не знали. За неимением этого лучшего средства, ничего нельзя было сказать против выборов через записку имен. Теперь лучшее отвергается потому, что привыкли к прежнему хорошему, образовавшемуся в дурное с течением времени. Англичане во многих случаях похожи на человека, которому трудно понять, что апрель и понедельник надобно писать маленькой буквой, потому что он учился грамматике еще в те времена, когда она велела писать эти слова большой буквой. Попробуйте растолковать такому господину, что он делает ошибку против орфографии. "Нет, говорит он, я твердо знаю грамматику". В том-то и беда, что грамматика с той поры во многом исправилась.
Другая причина та, что почти все английские газеты находятся в зависимости от старых партий, которые в свое время были хороши, а теперь обветшали. И газеты эти в свое время были либеральные, а теперь оказываются очень отсталыми, и главное, по необходимости враждебными всему, что грозит опасностью для старых партий. Это -- случай совершенно в том роде, как если бы до сих пор продолжал существовать покойный Подшивалов и до сих пор продолжал издавать свой, прекрасный по тогдашнему времени, журнал "Приятное и полезное препровождение времени", лучшим украшением которого были стихи Хераскова.
Отчего же газеты с отсталыми мнениями держатся так крепко? Причин на это много. Укажем только одну: власть до сих пор была исключительно в руках старых партий. Чего ищет читатель в газете? Ищет известий о политических новостях и о намерениях правительства или сильных государственных людей. Само собою разумеется, все эти сведения вернее и полнее всего получаются теми газетами, которые служат органами для сильных парламентских партий, попеременно имеющих власть. Притом до последнего времени, до уничтожения штемпеля, в Англии почти не было возможности являться новым газетам.
Но все это мы говорим в объяснение факта, почему большинство английских газет значительного объема держится очень отсталых мнений; а, собственно говоря, нам нужно было только указать этот факт. Мы не думаем уменьшать достоинств английских газет: свежестью, подробностью и полнотою своих известий, точностью и добросовестностью в изложении фактов, простором, какой дают они всякому постороннему замечанию на свои суждения в своих же столбцах, а главное -- прямотою языка они возвышаются над континентальными газетами неизмеримо. Даже в лучшие времена французской журналистики французские газеты не равнялись в этих качествах с английскими. Но мы теперь говорим только о широте и свежести их взгляда на те вопросы, которые выходят из круга английской рутины. Тут в огромном большинстве их не ищите ясности взгляда: обо всем том, что еще не принято в английскую рутину, из десяти газет восемь наверное держатся таких мнений, которые даже в России каждый образованный человек называет отсталыми.
По этой отсталости, а главное, по принадлежности большинства английских газет к старым партиям, читатель может предположить, с каким ожесточением напали они на Брайта, придавшего сильное движение делу, подрывающему прежнее исключительное владычество нобльменов над государственною жизнью. Люди рутины никогда не затруднятся выбором обвинений против человека, кажущегося вредным для рутины: эти обвинения готовы к употреблению для всякого желающего, по всевозможным делам: со времен Будды Шакьямуни все люди, желавшие улучшений в общественной жизни, подвергались обвинениям в сумасбродных замыслах, в утопизме, в восстановлении сословия против сословия, в намерении ниспровергнуть отечественные законы, в недостатке любви к отечеству, в унижении отечества перед чужими землями, в желании уничтожить собственность, в разрушении общественного спокойствия, в стремлении подвергнуть родину смутам, мятежам и так далее. Разумеется, к Брайту прямо были приложены все эти готовые прикрасы. Мы приведем на выдержку несколько милых выражений из Times'a, сильнейшей английской газеты, которая, надобно заметить, очень не расположена к тори, следовательно, еще не так горячится, как многие другие из значительных газет. У нас под руками Times с начала нынешнего года. Берем же первый нумер и прямо попадаем на статью, выражающуюся таким манером: "Демагог (т. е. Брайт), стремящийся разрушить основания конституции"; "его лживые и возмутительные пасквильные речи"; "бирмингемский демагог"; "мистер Брайт, принципами которого мы гнушаемся"; "его легкомысленные клеветы направлены против всей собственности и образованности нашего отечества" (а кстати, о собственности надобно заметить, что Брайт очень богатый человек); "принципы, им высказанные,-- принципы человека, стремящегося низвергнуть все здание политического общества. Учение, им проповедуемое, -- то самое учение, которое по истории и опыту оказалось разрушительным для собственности, свободы и порядка"; "он извращает мысли своих слушателей ложью и разжигает страсти их реторикою"; "он лицемерно называет себя защитником простолюдинов, изрыгая площадные пошлости"; "он говорит с чернью, на невежество которой рассчитывает"; "эти дерзкие и злонамеренные лжи возбудили негодование и отвращение по всей Англии, в рассудительных людях всех сословий, от низшего до высшего"; "должно противиться действию яда, столь бесчестно изливаемого"; "гнуснейшее плутовство, плутовство демагога, который похищает у людей смысл, становясь сводником для страстей"; "это возмутительная ложь"; "дело свободы подрывается, истина грубо насилуется, справедливость постыдно оскорбляется". Эти любезные отзывы все набраны нами с одного только столбца Times'a, a столбцов на странице этой газеты целых шесть, а страниц в каждом нумере газеты восемь, -- сколько же приятностей о Брайте могло поместиться в одном нумере этой газеты?
Как должны быть переносимы такие оскорбления и чем могут быть опровергнуты такие обвинения, это ск&жет нам Кобден в письме, которым перед отъездом в Америку выражает совершенное свое согласие с биллем Брайта:
"Наблюдая из моего уединения за ходом дела, предпринятого мистером Брайтом, я поражен сходством испытания, которому он подвергается, с тем, которому подвергался я в первые времена Лиги для отменения хлебных законов; то же самое искажение и побуждений, и слов, тот же самый лицемерный ужас относительно судьбы, какую готовит он монархической власти, церкви, аристократии и собственности. Я терпел все это, как терпит теперь он; и если он будет твердо идти своим путем несколько лет, пока его проект, в главных своих основаниях, станет законом, -- в чем нельзя сомневаться,-- тогда он испытает, как и я испытал, более приятную сторону своего дела. Когда каждый увидит, что, вместо всех предсказываемых бедствий, из его реформы проистекает только увеличение безопасности, довольства и благосостояния, тогда он найдет, что из десяти человек, выражающих ныне величайший ужас к нему, девятеро наперерыв побегут поздравлять его с успехом его дела. Мало того, пожимая ему руку, они станут утверждать, что всегда была согласны с ним в принципах, в жалеть только о том, что с самого начала они я он не поняли друг друга. Эти две полосы бывают в судьбе всех тружеников политического прогресса, и наш друг имеет так много опытности подобного рода, что не будет ни удивлен, ни огорчен тем, что происходит ныне".
За что, однако, такие сильные выражения ужаса и ненависти? Чего требует партия реформеров через билль, предлагаемый Брайтом?
После нескольких митингов, имевших целью поднять вопрос" Брайт в конце прошлого года удалился на несколько недель в свой кабинет, чтобы в совещаниях с другими главными людьми реформерской партии приготовить билль для предложения парламенту. Это дело многосложное, требующее статистических и этнографических исследований. Когда билль был готов, Брайт объявил, что явится на митинг в Бредфорде 17 января, чтобы изложить главные основания своего проекта. В приложении к этой статье мы помещаем обширное извлечение из бредфордской речи, потому что она очень важна, показывая границы желаний, кажущихся для настоящего времени практичными главным людям той парламентской партии, которая стремится к реформе. Притом бредфордская речь очень полно излагает смысл всех тех подробностей вопроса, которые мало известны нам, жителям континента; она интересна и потому, что может служить образцом красноречия, которым прославился Брайт. Самые замечательные качества этого оратора, на ряду с которым в Англии ныне можно поставить только Гледстона, -- ясность и простота. Предоставляем читателю познакомиться с подробностями билля из речи самого Брайта; здесь мы только укажем главные черты его проекта.