Кажется, это просто и неопровержимо. А если действительно так, то надобно сознаться, что все обвинения против Наполеона III за Виллафранкскии мир -- пустые фразы, порождаемые только непониманием сущности бонапартизма. Наполеон III поступил сообразно требованию своего жизненного принципа, пожертвовав своими врагами -- сардинцами своим друзьям -- австрийцам.
Но если мы находим, что, действительно, война, в которой главным деятелем был Наполеон III, не могла привести ни к чему иному, кроме Виллафранкского мира, и если император французов поступил при заключении этого мира совершенно последовательно и основательно с своей точки зрения, то само собою разумеется, что мы вовсе не намерены скрывать неудовольствия, пробужденного условиями этого мира в людях и партиях, имеющих принципы неодинаковые с бонапартизмом. Напротив, именно с того мы и начали, что упомянули об этом недовольстве, объясняя им неточности в изложении фактов и побуждений, склонивших к миру императора французов, по его словам. Нашедши теперь истинную причину выгодных для Австрии условий договора, мы подробнее займемся впечатлением, какое он произвел в различных странах.
Англичан упрекали в холодности к итальянскому вопросу за ту недоверчивость, с которою они смотрели на войну. Действительно, война была неприятна им, потому что не обещала ничего, кроме побед Наполеона III, то есть увеличения его могущества и утверждения его в мысли, что он может счастливо приводить к концу какую угодно войну. Они думают, что все это может приблизить минуту, когда он вздумает объявить, что должен отомстить Англии за своего дядю. Но негодование, овладевшее английскою публикою при известии о Виллафранкском мире, показало, как велико сочувствие англичан к делу итальянской независимости (просим читателя не забывать, что мы говорим об английской публике, а не об английском правительстве, -- эти два понятия далеко не одинаковы даже и в приложении к Англии). Сожаление о бедной Италии пересилило в них даже радость о том, что уменьшилась опасность для них самих быть запутанными в разорительную войну. В пример мы приводим статью, которою встретил известие о мире Times {Просим читателей не приписывать нам несколько саркастического тона, каким английская газета отзывается о Наполеоне III; наше мнение о действиях французского императора мы высказали достаточно выше, а настоящую статейку переводим только для показания, какое впечатление произвел в Англии Виллафранкскии мир.}.
"Мир последовал за перемирием быстрее, нежели даже можно было предполагать. Великий волшебник нашего века дал три битвы и поговорил час времени с побежденною Австриею, и вот, в конце этой короткой конференции, Ломбардия вдруг уступлена Франции, и Италия становится конфедерацией) под почетным председательством папы. Перемены так быстры, что рябили в главах. Не успели мы уловить черты картины, представляющейся нашему зрению, а предмет уже исчез и на месте его явился другой. Несколько недель тому назад мы рассуждали о конгрессе для предотвращения войны. Неделю тому назад свет толковал о шансах для Австрии успешно бороться против Франции. Период битв прошел. Грозный четырехугольник крепостей поглотил собою все мысли. Но вчера исчезли все размышления и догадки об армиях, всякое внимание к пушкам, и явились на свет два новые государства, созданные в несколько часов, вошедшие в знакомство с публикою сотрясением телеграфной проволоки. "Император австрийский уступает королевство Ломбардское императору французов". Итак, Австрия совершенно выбита из колеи своего старинного упорства. Пескьера и Верона, Мантуя и Леньяно, линия Аддидже и венецианские лагуны -- все покинуто, все уступлено... Франц-Иосиф [прямодушно и без оговорок признает себя, по выражению мистера Кобдена, "согнутым в дугу". Он] немедленно уходит из Италии с 300.000 своих солдат, и Италия, освобожденная от этого давления, преобразуется в независимое государство. Как мы покажемся теперь свету с такими новостями на наших широких листах? Что теперь скажет Times в защиту своих неблагородных подозрений? Как нам извиняться перед столь жестоко оклеветанным императором французов? С каким лицом встретить нам теперь торжество и презрение друзей свободы, предостерегать которых имели мы малодушие? Униженное отречение одно только остается нам. Соединимся же с радикалами Англии, карбонари Италии и великим политическим оракулом Венгрии {Кошут.-- Ред. } в воспевании славы Наполеона III! {Здесь сарказм Times'a неверен. Английские радикалы не ожидали ничего хорошего от войны. Читатель может вспомнить речь Робака и отчет самого Times'a о митинге по итальянскому вопросу в Гайд-Парке ("Современник" 1859,] No V). Маццинисты также не одобряли Кавура за союз с Наполеоном III и говорили, что поспешное образование народных войск, не зависимых ни от Франции, ни от Кавура, одно может спасти Италию, судьбу которой предрекали. Кошут не выхвалял Наполеона III и долго, упорно не соглашался на его предложение содействовать венгерскому восстанию, и когда, наконец, решился на это, то полагался не на его уверения, а на то, что австрийских войск в Венгрии оставалось мало. Читатель вспомнит его слова ("Современник" 1859,] No VI). "Венгрия так далека от Франции, что ее нельзя обратить во французские департаменты" -- кажется, это выражение мало свидетельствует о вере в императора французов. Маццини, Кошут и английские радикалы говорили только одно: Англия не должна вступаться за Австрию. Times, y которой были иногда порывы воинственности, -- впрочем, не из любви к Австрии, а из опасения замыслов Наполеона против Германии и самой Англии, -- сердится на всех этих людей за противоречие ее воззваниям о необходимости самых энергических вооружений, которые неминуемо вовлекли бы Англию в войну, если бы война продлилась хоть до следующей весны.} Забудем мы, последние из прозелитов и едва ли достойные назваться прозелитами, -- забудем со стыдом все наши неблагородные опасения и возрадуемся теперь, когда Италия, и не на одних словах, а на самом деле, стала свободна от Альп до Адриатического моря!
Но -- погодите! В этом потоке телеграфических депеш, в этом сонме быстрых известий, приносящихся со всех сторон света и соединяющих в себе отголоски всех европейских столиц, есть звуки, дисгармонирующие с всеобщею радостью. Что значит это новое известие? Что это за горькая капля, от которой пропадает пенистое кипение энтузиазма, охлаждаются наши теплые симпатии? Италия должна быть свободна, потому что так говорит император французов, -- а кто, кроме неверующего, неблагородного Times'a, колеблется верить императору? Но это воцарение папы, это восстановление великого герцога Тосканского, это оставление Венеции и Минчио за Австриек), -- всем этим видоизменяется первое известие, пришедшее от императора французов. Да, Италия свободна, но она свободна не в демократическом, не в конституционном, не в обыкновенном смысле, а в наполеоновском смысле слова. Свобода -- слово, принимаемое в разных значениях, и часто цвет его заимствуется от оттенка интересов человека, его употребляющего. Свобода в Спарте не значила того, чтобы илоты не были убиваемы, когда становились слишком многочисленны или беспокойны. Свобода в Италии не значит, чтобы жители Италии имели какой-нибудь голос в своем управлении. Италия свободна, но свободна на французско-императорских условиях. Ломбардия, завоеванная Францией), отдается королю сардинскому. Никто не может сказать, что Ломбардия не свободна. Она могла иметь свои понятия о восстановлении прежнего герцогства как самостоятельного государства и Милан может иметь возражения против того, чтобы стать уделом Турина; но с нынешнего времени Ломбардии лучше молчать об этих сумасбродствах. Она свободна и должна быть довольна. Венеция также свободна. Она свободна под австрийским господством. Чего же больше может она хотеть? Наверное, она не имеет сумасбродства мечтать о временах Дандоло! Или Венеция недовольна? Так она не знает, что такое свобода, как понимает ее Наполеон. Но пусть она потише говорит о своем безумном недовольстве. Только кусок Ломбардии передан Сардинии: "Ломбардия до линии Минчио". Между "линиею" Минчио и Венециею текут две большие реки в По, и земля, орошаемая этими реками, усеяна первоклассными крепостями. Это старинные австрийские железные ворота, через которые Австрия входила в Италию, когда хотела. Это [логовище] австрийского деспотизма, [в которое уходил] он каждый раз, когда была опасность в равнинах. Отсюда он мог высылать десятки тысяч своих солдат для подавления каждого признака недовольства в самом зародыше. Вы, свободные сардинские ломбардцы, наслаждающиеся свободою под тенью западных стен этих великих крепостей, и вы, освобожденные венецианцы, которые можете, обработывая свои земли на материке, любоваться на пушки, смотрящие с их восточных бастионов, не ведите слишком громко своих свободных речей. Эта земля также свободна. Она лежит между Альпами и Адриатическим морем, стало быть, непременно она свободна. Она разделяет с Венециею честь быть свободной под австрийским господством. Но она свободна, как чисто австрийское владение, как аванпост Тироль, подобно ножу врезывающийся в тело Северной Италии. Она попрежнему наполнена войсками и оружием, и из нее армии могут быть посланы по железным дорогам и в несколько часов быть в Милане или Венеции. Австрия еще владеет и по трактату будет продолжать владеть этим страшным четырехугольником. Потому в этих городах лучше потише говорить о новоприобретенной свободе и шопотом поздравлять друг друга с достославным совершением обещания [их покровителя, императора французов, выгнать австрийцев из Италии и] освободить ее от Альп до Адриатического моря. Тоскана и Модена также свободны. Они свободны собственным своим делом, потому что изгнали своих герцогов и послали к императору Наполеону половину своих молодых людей волонтерами. Свободные граждане Тосканы и Модены сражались против своих изгнанных государей при Сольферино и помогали императору Наполеону победить их. Это было ошибкою с обеих сторон. Истинная свобода, за которую сражались тосканцы и моденцы, состоит в том, чтобы принять обратно своих прежних правителей, и если бы герцоги понимали свою настоящую выгоду, они были бы не в лагере австрийского императора, а во французском лагере. Гиппиас возвращается в Афины, -- свобода Афин нуждается в его восстановлении.
"Гуэтли {Автор знаменитых исследований и законах мышления.} утверждает, что половина ссор на свете проистекает от невнимания к законам логики: люди не думают об определениях. В этом причина разноречия, разделявшего нас с людьми, сочувствовавшими итальянской войне. Если бы они определили, что такое разумели под свободою Италии, и определили в том смысле, какой мы видим ныне, мы никогда не усомнились бы в намерении Луи-Наполеона дать свободу Италии. Не доходя до чрезвычайности в нашей симпатии к Италии, мы должны, однако же, признаться, что если бы мы послали лорда Страффорда или лорда Кларендона на конгресс -- сделать для Италии, что может сделать для нее Англия, и если бы лорд Страффорд или лорд Кларендон возвратился, размахивая шляпою и восклицая "Италия свободна!", и оказалось бы, что он оставил австрийцев в Пескьере, в Мантуе и в Венеции и силою возвратил герцогов в Тоскану и Модену, и что это называет он свободою Италии, -- мы почувствовали бы большое искушение громко потребовать, чтобы лорд Страффорд или лорд Кларендон был предан суду, как изменник. Если бы мы знали, что таковы были желания г. Кошута и бирмингэмских джентльменов {То есть Брайта и манчестерской школы. Читатель припомнит, что говорили мы в прежнем примечании о их доверии к намерениям Наполеона: они только требовали, чтобы Англия не помогала Австрии.} и других поклонников императора Наполеона, то мы, кажется, могли бы вытребовать у Австрии исполнение их желаний, не усеивая Италию трупами и не наполняя госпиталей бедными изуродованными солдатами. Во всем этом нет ничего такого, чего бы нельзя было вынудить у Австрии силою дипломации. Все это не может оскорблять ее гордости и значительно увеличивает ее силу. Она избавлена от хлопот управлять беспокойною и убыточною провинциею и удерживает силу опустошать ее, когда только захочет. Она теперь стоит в Италии, как меч-рыба подле кита. Австрия -- вся покрыта оружием, Италия вся -- добыча ей. Австрия уступила только то, что может, когда ей угодно, взять назад, чего, вероятно, не захочет она н брать назад. Сардиния приобрела провинцию, которую может сохранять только по милости Австрии и которую в случае нападения не может защитить. Когда австрийские сатрапы будут восстановлены в Тоскане и Модене, сама Австрия будет стоять вооруженная с ног до головы, непреодолимо господствующая в итальянской конфедерации. Австрия будет в Италии так сильна, как никогда еще не была. Если бы Англия имела бесстыдство предложить ей такие условия до начала войны, Австрия не могла бы отказать в них, и тогда 100.000 человек остались бы живы, а Италия не меньше нынешнего была бы "свободна от Альп до Адриатического моря". Таковы бывают последствия, когда люди не согласятся между собою в смысле слов, ими употребляемых. Но мы в оправдание себя должны заметить, что мы не одни ошибались. Тот человек, который лучше всех в Европе должен был бы понимать императора Наполеона, тот человек, который лучше всех знает итальянский вопрос, тот человек, которого Италия прославляла, как лучшего своего государственного деятеля, как лучшего своего защитника, -- граф Кавур, -- подобно нам ошибался. Свободная Италия, о которой думал он, была нимало не похожа на ту свободную Италию, которую изобрели император французов с императором австрийским, -- и с гневом он удалился с высокого поста, который столь долго занимал, не находя в себе сил выдерживать укоризны тех, надежды которых возбудил и негодования которых так справедливо он должен опасаться".
Если с такою силою охватило негодование англичан, людей, называемых холодными и, во всяком случае, бывших посторонними этому делу, то легко представить себе, как закипели злобою французы, именем и оружием которых так жестоко воспользовались для подобного мира. Взрыв чувства был так силен, что даже между газетами нашлись некоторые, отважившиеся под прикрытием общего говора выразить свое мнение несколько внятным голосом. Особенно едкую форму придал своему протесту Siècle, газета умеренных республиканцев, служившая органом тем близоруким надеждам, которые были столь внезапно для легковерных разрушены условиями мира. В тот день, когда пришла в Париж телеграфическая депеша о мире, Siècle поместил горячую статью, которая перечисляла, как неправдоподобные слухи, все действительные условия мира и после каждого из них прибавляла: "нет, такого условия не будет, потому что оно было бы бесстыдно, бесславно, бесчестно". Затем следовал пробел, а за пробелом короткие и холодные слова: "предыдущая статья была уже написана, когда телеграфическая депеша известила нас об условиях мира; вот они" -- и читатель видел, что мир имеет все те условия, которые за несколько строк пред тем были объявлены невозможными по беспримерной бесчестности. Даже из полуофициальных газет, состоящих на подкупе у правительства, не все отважились на первый раз вымолвить обязанное свое слово в похвалу мирному договору.
В парижском населении условия мира вызвали сцены, напомнившие о временах давно запрещенных. По улицам стояли толпы народа, громко выражая свое негодование. В Сент-Антуанском предместье блузники подняли страшный шум, так что потребовалось вмешательство полиции. Объявления, содержавшие телеграфическую депешу об условиях трактата, были срываемы со стен, сожигаемы на позорных кострах. И не одно парижское население, не одни безоружные, охраняемые артиллериею фортов и казарм блузники были раздражены: что гораздо хуже, это чувство волновало и армию, подвиги которой послужили к тому, чтобы подвергнуть Италию такой судьбе. Солдаты ходили с ругательствами по лагерю, офицеры ломали шпаги, говоря, что они обесчещены...
Иной либерал, привыкший принимать свои желания за факты и два месяца тому назад предвидевший неизбежность освобождения Италии Наполеоном III, теперь, пожалуй, вообразит, что это неудовольствие опасно для власти Наполеона III, и, назвав его предателем, прибавит с сладкою уверенностию, что близко наказание ему за предательство. Мы никак не можем назвать основательным и этого предсказания. Мало ли чем, мало ли сколько раз бывают недовольны [нации! Если бы каждое неудовольствие нации влекло за собою падение правительства, возбудившего неудовольствие, история не была бы похожа на ту историю, какую мы теперь видим]. Против Наполеона III сильное неудовольствие существует уже много лет, а он все-таки продолжает держаться на своем месте, и если можно сказать, что с каждым годом неудовольствие растет, то нельзя еще сказать наверное, чтобы невозможно было ему длиться и расти еще довольно долго, не производя никакого внешнего результата; и если развязка итальянской войны Виллафранкским миром придала новую значительную дозу гнева к прежним причинам неудовольствия, то из этого еще не следует, чтобы нельзя было Наполеону III приискать и новых клапанов для выпуска паров, грозящих его системе. Уже говорят, что он готовится к войне на Рейне -- едва ли это достоверно, по крайней мере, относительно настоящей минуты; но то не подлежит сомнению, что он не замедлит приискать новые дипломатические разногласия и потом выведет из них новые какие-нибудь военные столкновения, для того чтобы снова отвлечь внимание французов от вопросов о внутренних правительственных формах.
Точно то же надобно сказать и о надеждах на исправление условий Виллафранкского мира силою негодования самих итальянцев. Само собою разумеется, что в Италии неудовольствие еще во сто раз жарче, нежели во Франции, -- но что ж из того? Читатель уже мог убедиться фактами, каким забавным самообольщением были слухи, разнесшиеся в первые дни по заключении мира, будто бы Гарибальди не хочет слагать оружия, будто бы король сардинский хочет не покоряться трактату, столь убийственному для него по содержанию, столь оскорбительному по презрению к Сардинии, которое ознаменовало форму его заключения. Надеемся, читатель понимает, что не меньше, нежели в этих слухах, находится забавного, ребяческого простодушия и в надежде на силу тех фактов неудовольствия и волнения, которые совершились в разных итальянских городах при получении известий о заключении мира. Без всякого сомнения, король сардинский глубоко оскорблен. Не спросясь его, заключили мир, как будто он был лишен всякой самостоятельности. Вместо всей Ломбардии, Венеции, Тосканы, Пармы и Модены, которые были у него уже, можно сказать, в руках, ему позволили приобрести только часть Ломбардии, да и ту дали ему таким унизительным образом, что, кажется, лучше он согласился бы вовсе не брать этого милостивого подарка от великодушного союзника, если бы только мог отважиться на отказ. Но что ж из того? Именно в том и дело, что король сардинский, 100.000 солдат которого раздроблены между 300.000 солдат императора французов, не смеет и подумать о непослушании великодушному и, что гораздо важнее, слишком могущественному союзнику. Гарибальди, конечно, раздражен еще гораздо глубже, нежели король сардинский. Но у Гарибальди только 10.000 солдат, и хотя каждый из них стоит пятерых, все-таки сопротивление было бы гибельным сумасбродством. А если Гарибальди и сам король сардинский не могут не повиноваться необходимости, выражаемой цифрою 300.000 французских штыков, то смешно и говорить о той возможности поддержать свои желания, противные условиям мира, какую имеют жители Тосканы, Модены и легатств. Они могут кипеть каким угодно негодованием, могут принимать какие им угодно решения, -- на это им полная воля в те немногие дни, какие нужны для передвижения французских войск с бывшего театра воины к их областям. А когда войска подойдут, они должны будут, волею или неволею, успокоиться. Никакой расчет не дозволяет им и делать попытку к сопротивлению; а если благородный патриотизм заставит их жертвовать жизнью в безнадежном сопротивлении для сохранения чести, это будет иметь своим результатом только погибель отважных защитников, преданных итальянской независимости. Мы надеемся, что не найдется между нашими читателями такого неопытного в житейских делах, который захотел бы повторять вопрос разных газет: "Но кто же будет усмирять итальянцев, если они в Тоскане, в Модене, в легатствах скажут, что оружием готовы защищать приобретенную независимость? Неужели дозволят австрийцам в Италии снова подавлять вооруженною рукою все попытки к реформе в областях, куда они не имеют права входить? Неужели французы, через два месяца после того, как называли себя защитниками итальянской свободы, решатся штыками усмирять тех итальянцев, которые поверили им?" -- Какое наивное "неужели"! Без всякого сомнения, если французы найдут нужным, они не только дозволят, но и прямо поручат австрийцам усмирить легатства и другие папские области. Без всякого сомнения, они сами усмирят штыками тосканцев и моденцев, если эти несчастные вздумают действительно противиться восстановлению того порядка дел, какой был у них до начала войны. А может быть, -- это еще лучше, -- французы прикажут сардинцам исполнить за них эту [кровавую полицейскую] обязанность, и если вздумают приказать, вы увидите, что сардинцы должны будут исполнить приказание.