Неудовольствие обнаружилось в папских областях, как и во всей Италии, непосредственно после заключения мира. Но здесь оно было сильнее, потому что имело еще некоторые особенные причины. Одна из них состояла в том, что амнистию, названную в условиях мира всеобщею, папа объявил подлежащею многим ограничениям и изменениям. Это произвело в Риме такое волнение, что генерал Гойон испугался и счел нужным принять некоторые меры на случай восстания. При этом произошли, разумеется, арестации, продолжавшиеся и потом несколько времени. Между прочим взяты под стражу в Риме два капуцинские монаха, давно уже производившие сношения с главами революционной партии; у них найдено письмо Маццини... Подобного рода тайное движение замечено было в Анконе, вследствие чего с начала июня там и водворены папские войска разных корпусов, занимающиеся беспрерывными арестациями. Дошло до того, что запретили ходить по улицам двум человекам рядом и хватали всякого, кто поздно возвращался домой.
Относительно же Романьи, отложившейся от папы во время войны под покровительством сардинцев, прежде всего произошло любопытное объяснение папского правительства с императорским. Папа жаловался, что сардинские войска вошли в его владения, что Виктор-Эммануил послал своего комиссара Массимо-д'Азелио в Болонью, что берсальеры и часть бригады Гави решились даже оказать сопротивление папским войскам, высланным для надлежащего наказания мятежников. В ответ на эту жалобу Луи-Наполеон поручил своему посланнику г. Граммону оправдать пред папою сардинского короля и объяснить, что, принимая военную диктатуру и посылая войска в Церковную область, Виктор-Эммануил имел в виду только направить силы Романьи против Австрии и "предупредить внутренние столкновения, которые легко могли возникнуть, особенно после происшествий в Перуджии"... Папа должен был остаться доволен таким объяснением, которым император французов еще раз доказал ту последовательность своего образа действий, которую мы так подробно защищали.
Но и о легатствах, относительно образа проявления их стремлений, надо сказать то же, что о герцогствах; они постарались о всевозможной осторожности и скромности в выражении своего энтузиазма к делу национальной свободы. Болонья -- центр защитников народного дела -- показала в этом случае пример благоразумия. Во все время, пока в ней существует временное правление, спокойствие ни разу не было нарушено, хотя и представлялись к тому некоторые поводы. Ни заключение мира, ни сущность его условий, ни внезапное удаление д'Азелио, отозванного в Турин, -- ничто не вывело болонцев из границ, предписываемых благоразумием. Все было спокойно и шло путем законности. По отъезде д'Азелио власть осталась в руках полковника Филикона, который издал декрет об учреждении в легатствах государственного совета из 15 членов под председательством чрезвычайного комиссара сардинского. Вскоре потом Филикон передал правление этому совету, который избрал главою временного правления полковника Чиприани и пригласил граждан составить национальное собрание, которое бы в законной форме выразило желания нации относительно постоянного правительства. Энергия и деятельность Чиприани оживили ход дел в Болонье: в ожидании национального собрания последовали один за другим адресы против папского правительства, организовались военные силы, устроился национальный заем на сумму трех миллионов франков.
Между тем как составлялись национальные собрания, -- и военный энтузиазм с одинаковою силою поддерживался в Италии. В конце июля генерал Меццокапо с частью тосканских войск перешел пограничную линию легатств. Оставивши часть своих сил в Римини, он 1 августа перешел в Форли, каждый день увеличивая свои войска новыми волонтерами. По известиям из Болоньи, в течение одной недели, от 27 июля до 4 августа, армия его возросла от 11.000 до 16.000. Часть войск Меццокапо должна была направиться к Урбино. а другая -- к Анконе, чтобы через Абруцские горы перенести революцию в Неаполь. По последним известиям, Гарибальди вышел из сардинской службы и принимает начальство над войсками средней Италии. Патриоты основывают на этом большие надежды. Но благоразумнейшие из них уже и теперь не скрывают, что дело их независимости более нежели сомнительно. Надежды на мирное разрешение дела почти исчезли. Неизвестно, на чем порешил император французов с папою; но известно, что папа, прежде принятия почетного председательства в итальянском союзе, требовал возвращения себе легатств; известно и то, что Наполеон еще прежде обещал папе неприкосновенность его владений...
Последняя надежда для итальянских патриотов осталась в непоколебимом единодушии и верности общему делу, и последние известия все более и более подтверждают слухи о сближении между собою всех восставших областей. Первое известие о выражении сочувствия городов друг другу было около 25 июля, из Пармы. Вот что писал об этом корреспондент Indépendance Belge:
"Парма, 25 июля.
"Несколько дней тому назад нам объявили, что многие соседние с нами города, как-то Пиаченца, Модена, Реджио, Болонья, предполагали прислать к нам депутации для засвидетельствования нам их сочувствия. Нечего говорить, что мысль эта принята была здесь с восторгом и что мы считали истинным праздником для себя это посещение, долженствовавшее соединить за одним столом членов единого семейства, так давно разрозненных.
"Вчера, в воскресенье, с самого утра весь город был на ногах, готовясь достойно встретить своих гостей. Случилось, может быть, не без умысла, что все они явились в одно время с разных концов и вступили в город в числе 1.200 человек. Тотчас начались объятия с повторенными криками "Viva l'Italia!" {"Да здравствует Италия!" -- Ред. }
"Я не в состоянии описать того глубокого впечатления, какое произведено было в сердцах всех этим первым национальным торжеством.
"Члены городского совета, дворянство, высшие чиновники и сам губернатор пармский, граф Пальери -- все сошлись на площади Общины, и здесь опять начались объятия при восторженных кликах: "да здравствует Италия! Да здравствует Виктор-Эммануил! Сардинская армия! Франция! Сольферино!"