"Париж, 4 декабря.
Какова бы ни была истинная причина императорского декрета 24 ноября, какова бы ни была ценность данных в нем уступок и каков бы ни был дух, в котором будут исполняться эти уступки, но достоверно то, что происхождение декрета надобно приписывать исключительно и единственно самому императору Наполеону. Он задумал и выработал свои планы в молчании и уединении; за исключением одного человека, никто не знал о его намерении, пока он открыл его своим изумленным министрам 23 ноября.
Всем известно, что у императора есть своя особенная, очень оригинальная манера действовать. По привычке приобретенной в молодости, или по натуре, он всегда любит делать сюрпризы. Освобождение Абд-эль-Кадера, переворот 2 декабря, война с Австриек), присвоение Савойи и Ниццы и декрет 24 ноября -- все это было сделано одинаковым способом. Я сказал, что один человек был отчасти посвящен в тайну незадолго перед тем, как она должна была обнародоваться, когда проект был уже обдуман и готов к изложению на бумаге. Этот человек был Валевский, тот самый, который, к своему величайшему удовольствию, сидит теперь на кресле, покинутом г. Фульдом, одним из его милейших друзей,-- г. Валевский занял его место во имя своей долгой и искренней дружбы. Г. Валевский был порядочно удивлен, когда император сказал ему, что он сделал и хочет сделать. Но г. Валевский видел в своей карьере столько удивительного, что его удивление чему бы то ни было не бывает продолжительно, а скромность, которою обладает он в высокой степени, внушила ему -- выслушать и согласиться.
Когда министры собрались 23 ноября под председательством императора, ничто в лице и в осанке императора не обнаруживало его намерений. Но он не замедлил изложить свой проект. Он сообщил министрам, что пришел к убеждению, состоящему в том, что правительство, своевременно не делающее благоразумных уступок и желаемых страною реформ, ослабляет себя. Он сказал, что не желает доводить сопротивления реформам до крайности. Он сказал, что такие люди, как, например, Беррье. могли быть членами палаты депутатов при орлеанской монархии, а легитимисты и орлеанисты могли заседать в республиканских собраниях 1848--1851 гг., и что он не видит причины, почему люди, приносящие Франции честь своими дарованиями и честностью, не могли бы выступить и принять участие в делах нации. Он объявил, что ему надоела "палата в Жюбиналевском роде" (Chambre Jubinal -- таково буквальное его выражение, как меня уверяют) и что ему нужна палата другого рода. Сделав еще несколько замечаний, император прочитал свой декрет. Если бы среди комнаты, в которой заседали министры, упала бомба, они не изумились бы и не испугались бы так. Но сомнение было невозможно: император положительно объявил, что законодательному корпусу должно быть дано право свободно обсуждать адрес в ответ на тронную речь и произносить мнение о внутренней и внешней политике правительства. Министрам нечего было делать, они должны были покориться и покорились.
Г. Морни заговорил, обращаясь к императору. Он усердно советовал его величеству подумать и не пускаться в уступки, слишком поспешные или большие, и т. д. Морни предлагал свою мысль о том, в чем могут состоять уступки. Она состояла в том, чтобы "Монитёру" разрешено было печатать вполне поения законодательного корпуса; но итти дальше он не был расположен. Г. Барош побледнел, услышав декрет, а г. Бильйо, бывший либерал, бывший республиканец, бывший защитник свободы прений и свободы печатного слова, не мог, как рассказывают, произнести почти ни одного слова от изумления. Г. Руэ, министр общественных работ, смотрел так, как будто бы горько слушать ему такие речи. Г. Морни снова выступил на защиту товарищей. Он спросил императора: что он думает сделать, если нынешняя палата в своем ответе на тронную речь выразила бы неодобрение политики его величества? Император сказал, что в таком случае он распустил бы палату и апеллировал бы к нации.-- "Но что сделаете вы, государь, продолжал Морни, если новая палата также не одобрит политику вашего величества?" -- "В таком случае я уступил бы и принял бы политику, предлагаемую представителями нации", не колеблясь, сказал император. Я полагаю, что этот рассказ буквально точен. Г. Жюбиналь -- депутат, необыкновенно усердный в приверженности к правительству. Он не считается великим оратором или великим государственным человеком, или великим мудрецом, и упоминание о нем довольно позабавило публику. Министры не согласны между собою и не довольны. Они видят впереди что-то мрачное, и бодрость их упадает. Неудивительно это. Вообразите себе Бароша, Бильйо, Морни и т. д. перед лицом Беррье, Манталамбера или Тьера при свободе прений!
Представляется вопрос, будут ли немедленно назначены выборы для составления новой палаты. Спрашиоать мнения у нынешней палаты -- значило бы спрашивать мнения не страны, а нескольких официальных лиц, под влиянием которых находятся остальные члены.
Если император действительно желает спросить мнение страны, то надобно распустить нынешнюю палату, запретить префектам излишнее вмешательство в выборы и созвать палату, избранную свободно.
Вам, вероятно, любопытно будет узнать, как эти реформы приняты конституционною партиею, то есть легитимистами и орлеанистами. Чистые легитимисты возмущаются мыслью, что кто-нибудь, кроме их претендента, делает уступки нации. Они не довольны не самим декретом, а тем, что на нем выставлено другое имя. Из орлеанистов некоторые не доверяют ничему, происходящему от нынешнего правительства. Другие соглашаются принять декрет, как первый шаг к дальнейшим уступкам. Эту первую уступку не считают они значительной, но думают, что не надо безусловно отвергать ее".
Читатель знает содержание декрета: им давалось законодательному корпусу право выражать мнение о политике правительства и определялось, что прения, происходящие в законодательном корпусе, должны печататься в "Монитёре" вполне и могут быть также вполне перепечатываемы из него всеми газетами, между тем как прежде печатались только краткие протоколы заседаний. Сама по себе эта перемена не возбудила бы особенного интереса, но причина, из которой возникла она,-- сознание императора французов, что при нынешнем состоянии умов во Франции нужны конституционные реформы,-- этот факт возбуждал предположение, что декрет 24 ноября служит только предисловием к дальнейшим уступкам общественному мнению. Такое мнение подкреплялось назначением Персиньи, либеральнейшего из людей, близких к императору, на место министра внутренних дел. Ждали преимущественно двух распоряжений от влияния Персиньи: возвращения свободы прений газетам и распущения прежнего законодательного корпуса для того, чтобы могла образоваться палата из лиц, более самостоятельных. По слухам, сам Персиньи считал новые выборы в законодательный корпус делом надобным. Как бы то ни было, но правда осталась на стороне полуофициальных газет, с самого начала объяснявших, что ошибочны предположения публики об отменении закона, подчиняющего газеты административному вмешательству, и о произведении новых выборов в законодательный корпус. Новый министр внутренних дел мог только обещать, что будет поступать с газетами снисходительнее своего предшественника. Мы не представляем соображений" которые сами собою являются уму каждого, тем более, что много раз делали краткие указания на события, приближающиеся во Франции.
Мы не будем рассказывать и о войне, которую вели, а теперь уже кончили, Франция и Англия с Китаем15. Влияния на ход политических дел она не имела; а насколько интересна она сама по себе, мы расскажем ее в отдельной статье в одной из следующих книжек "Современника". Здесь мы думали представить подробный рассказ о перевороте, гораздо важнейшем,-- о выборе президентом Соединенных Штатов Линкольна, служащего представителем партии, стремящейся к уничтожению невольничества. Но, против нашего ожидания, результаты этого выбора еще не успели определиться с достоверностью: решатся ли некоторые из южных штатов сделать попытку для составления отдельного союза, или ограничатся пустыми угрозами и даже не сделают попытки отторжения, которая во всяком случае оказалась бы вредна лишь для самих плантаторов,-- это еще не ясно. Потому удовольствуемся пока несколькими краткими замечаниями.