Депутация, выбранная участвовать в совещаниях сейма, была уже в зале, велись толки о надобности сделать что-нибудь в удовлетворение общих желаний; но сейм не решался ничего предпринять, а время шло. Члены сейма и депутаты несколько раз выходили на балкон произносить успокоительные речи. В один из таких разов депутаты, отправляясь с балкона назад в зал совещаний, ошибкою попали вместо одного коридора в другой, дверь из которого в залу не была отперта. Они смутились, испугались, выбежали из коридора назад на балкон и закричали: "Мы заперты!" На дворе поднялся шум; некоторым показалось, будто слышат они вдалеке выстрелы; поднялся крик: "Нас бьют!" Часть толпы бросилась бежать со двора; другая часть, ища себе спасения, рванулась в двери залы сейма. Тут сейм увидел, что нельзя терять времени. Президент Монтекукколи сказал, что надобно отправиться к императору и поднести ему адресы, врученные сейму для передачи ему. С несколькими членами сейма он отправился во дворец, находившийся в нескольких шагах. Весь угол внутреннего города, где стоят дворец и дом сейма, был наполнен народом; в разных местах говорились речи; между прочим говорились они и под окнами квартиры Меттерниха, жившего в государственной канцелярии, которая находится тут же по соседству. Когда один из таких ораторов, посаженный на плечи несколькими молодыми людьми, доказывал надобность отставки Меттерниха под самым окном его, супруга Меттерниха подошла к окну, послушала и насмешливо улыбнулась. Действительно, дворец и государственная канцелярия были охраняемы сильными отрядами войска, которое было расположено и по всему внутреннему городу. На площадях стояли батареи; бастионы старых укреплений, окружающих внутренний город, также были вооружены пушками; гренадеры заряжали ружья боевыми патронами в виду народа, чтобы он сам знал серьезность готовящегося отпора. Чтобы предотвратить столкновение, составился наскоро в зале провинциального сейма из горожан комитет для охранения порядка, и депутация этого комитета отправилась к бургомистру требовать, чтобы он созвал городскую гвардию, в которую записаны были 6 000 почетнейших венских горожан. Эта городская милиция должна была принять на себя охранение порядка. Бургомистр не решался, медлил. А между тем какой-то офицер, командовавший отрядом пионеров, увидев нескольких простолюдинов, вооружавшихся палками и обломками скамей, приказал своим солдатам стрелять. Выстрелы эти, к счастью, никого не ранили в толпе, но все-таки она рассердилась: в солдат полетели обломки стульев, скамей и камней. Эрцгерцог Альбрехт, начальствовавший войсками, скомандовал стрелять; сделаны были два залпа, и толпа побежала от дворца и с площади перед домом сейма; на опустевшей площади лежало пять трупов. Весть о нападении разнесена была бегущими по всему внутреннему городу, по всем предместьям, и дело начало принимать серьезный оборот. По всем улицам предместий собирались и вооружались толпы и двинулись на внутренний город против войск. Начались в разных местах стычки; депутаты комитета, составившегося из горожан,-- богатые негоцианты и будущий министр Бах,-- снова явились к бургомистру и заставили его созвать городскую гвардию. Сам эрцгерцог Альбрехт, не ожидавший, чтобы скомандованные им залпы произвели такое действие, согласился теперь, что лучше будет передать охранение порядка гражданской гвардии и что рассеянные им по городу войска находятся в опасности. Он отозвал назад свои отряды и сосредоточил все войско в немногих пунктах внутреннего города, на площадях и у ворот стены его. Предместья были очищены от войск, и многочисленные толпы собирались на бульварах, опоясывающих внутренний город, готовясь к битве. Ее надо было ждать с минуты на минуту.
Депутация провинциального сейма еще утром отправилась, как мы говорили, во дворец. Она поочередно имела аудиенции у Коловрата, у эрцгерцога Карла-Франца, наконец у эрцгерцога Людвига, управлявшего государством от имени больного императора. Эрцгерцог Людвиг принял ее холодно и сурово, но когда хотела она удалиться, он просил ее обождать в аван-зале, пока он посоветуется с членами государственной конференции. Эта государственная конференция была высшим правительственным учреждением, от которого зависели министры и другие сановники; вернее всего можно определить ее, сказав, что она соответствовала совету регентства. Кроме эрцгерцога Людвига, постоянными членами ее были эрцгерцог Франц-Карл, Меттерних, Коло-врат и граф Гартиг, очень даровитый придворный, ученик и искренний друг Меттерниха (имя графа Гартига теперь часто упоминается в газетах, потому что он начертал основные правила для составления знаменитого диплома 20 октября). Иногда приглашались в конференцию и два или три человека из других министров. Теперь эрцгерцог Людвиг созвал в свой кабинет эрцгерцога Франца-Карла, Меттерниха, Коловрата, Гартига и графа Пильграма, одного из членов государственного совета. Они вшестером совещались, а депутация провинциального сейма дожидалась в аван-зале, наполненной генералами и адъютантами. Тут же находились другие эрцгерцоги. По временам выходил из кабинета адъютант эрцгерцога Людвига, приглашал кого-нибудь из сановников или эрцгерцогов в кабинет; потом члены государственной конференции снова отпускали приглашенного и продолжали совещаться наедине. Два или три раза призывали к себе они депутацию провинциального сейма и снова отпускали ее, прося подождать. Так прошло несколько часов. Перед вечером явились в аван-залу у дверей государственной конференции две другие депутации.
Мы видели, как разбежалась толпа с площади сеймового дома и как предместья начали после того вооружаться. Предвидя столкновение, студенты снова собрались в университетской зале и просили своих прежних депутатов, профессоров Ги и Эндлихера, вместе с ректором университета Йенуллем, 70-летним стариком, отправиться во дворец, чтобы предотвратить кровопролитие своими советами. Мы говорили также, что зажиточные горожане, составлявшие городскую гвардию, не дождались никаких распоряжений от бургомистра; они начали собираться сами на бульварах между предместьем и внутренним городом, чтобы устранить своим посредничеством схватки между народом и войсками. Офицеров гражданской гвардии собралось тут очень много; но рядовые, жившие в отдаленных частях предместий, еще не знали о решимости своих товарищей, и офицеры гражданской гвардии, видя нерешительность ее начальника -- бургомистра, сами взяли барабаны и пошли по предместьям бить сбор. Тогда отряды гражданской гвардии на бульварах быстро увеличились. Офицеры ее видели начинающиеся стычки, старались разводить сражающихся, но чувствовали, что скоро не в силах будут прекращать эти схватки. Они выбрали из своей среды также депутацию и послали ее во дворец. Эта депутация, подобно университетской, была препровождена в аван-залу эрцгерцога Людвига. Много раз призывалась то одна, то другая из этих депутаций, то опять депутация провинциального сейма в кабинет конференции, несколько раз выходил в аван-залу из кабинета граф Гартиг; по временам вбегали в аван-залу офицеры с известиями о новых стычках между войсками и народом. А время все шло и шло, без всякого результата. Вот вышел граф Гартиг, вот вышел сам эрцгерцог Людвиг в аван-залу; они спрашивают у депутатов гвардии, какой же наименьший размер уступок может успокоить горожан. Офицеры гражданской гвардии говорят, что необходимо по крайней мере уволить в отставку Меттерниха. "Неужели вы полагаете, что это возможно, что мы согласимся на это?" -- отвечают им. Гартиг и эрцгерцог Людвиг возвращаются в кабинет, и опять продолжается совещание конференции, опять призывают в кабинет одну депутацию за другою. Вот призвана в кабинет депутация гражданской гвардии. Меттерних подходит к одному из депутатов, офицеру Шерцеру, ласково и одобрительно треплет его по плечу и говорит: "Неужели гражданская гвардия, вместе с войсками, не в силах будет одолеть чернь?" -- "Ваша светлость! это не чернь,-- волнуется весь город".-- "Но вместе с войсками вы легко усмирите волнение".-- "Ваша светлость! мы не можем сражаться вместе с войсками". Депутацию опять отпускают, снова тянется совещание за запертыми дверями кабинета; на дворе уже смерклось, наступает ночь. Вот явилась в аван-залу новая, четвертая депутация. Собралась корпорация венских медиков. Будучи по своему положению хорошо знакомы с расположениями всех сословий, медики яснее, чем кто-нибудь, понимали положение дел. Они прислали своих депутатов с настоятельнейшими убеждениями. Они принесли известие, что великолепный загородный дом Меттерниха в Ландштрасском предместьи разрушается народом, что во многих местах толпы готовятся брать в плен караулы гауптвахт и ломать двери у оружейных лавок. Они видели, что, занимая войсками все ворота, ведущие во внутренний город из предместий, эрцгерцог Альбрехт забыл поставить отряд во Францовских воротах, и через эти ворота внутренний город наполнился простолюдинами предместий. Ближайшие к дворцу улицы и площадь перед дворцом снова наводнены толпою, как было поутру, и толпа уже рассуждает, что проникнуть во дворец легко: в одном из фасов дворца есть между сплошным каменным строением промежуток, занятый деревянным театром; если зажечь этот театр, он рухнет очень скоро и через прогорелое место будет доступ внутрь дворца. Толпы уже вооружены ломами, топорами; они со всех сторон готовятся штурмовать ворота внутреннего города, охраняемые войсками. Депутаты медиков говорят, что последняя отсрочка атаки, выпрошенная ими у волнующейся массы,-- срок до 9 часов вечера. На резкое слово, сказанное одному из медиков сановником, бывшим в аван-зале, находящееся в аван-зале собрание адъютантов и других почетных лиц отвечает свистом, и раздается общий говор: "поздно, поздно!" Члены конференции слышат это в своем кабинете. Шум на улице усиливается. Бах восклицает в аван-зале: "Еще 5 минут, еще 5 минут, и я не отвечаю ни за что". Один из присланных медиками депутатов берется за ручку двери, ведущей из аван-залы в кабинет,-- в эту самую минуту двери кабинета отворяются, и члены всех депутаций слышат приглашение войти в кабинет. Эрцгерцог Людвиг, Коловрат, Гартиг а несколько впереди их князь Меттерних, выступают навстречу входящих депутатов. Меттерних спокоен. Он обращается к депутатам гражданской гвардии: "Вы объявляли,-- говорит он,-- что только мое удаление может восстановить спокойствие Австрии. Потому я с радостию удаляюсь. Желаю вам счастия при новом правительстве, желаю счастия Австрии".-- "Мы не имеем ничего против вашего лица, светлейший князь,-- отвечали депутаты,-- мы были только против вашей системы. Потому благодарим! вас именем народа. Да здравствует император Фердинанд!" По всем залам отозвался этот крик в честь императора. Меттерних повторил, что он с радостью удаляется в отставку для пользы государства, и потом продолжал разговор спокойным голосом, без всяких признаков волнения. Коловрат показал депутатам готовый проект императорского манифеста, обещавший преобразования, и объявил, что студентам дозволяется взять оружие из арсенала, чтобы их легион служил городу ручательством в исполнении обещанных реформ. С восторгом поспешили депутации сообщить такую успокоительную развязку толпам горожан, окружавшим дворец, наполнявшим все соседние улицы; народ расходился с радостными криками в честь императора. Депутаты студентов и докторов торопливо пришли в университет, и студенты разделились на отряды, поочередно отправлявшиеся в арсенал вооружаться; из арсенала расходились они по предместьям, повсюду восстановляя порядок, уже бывший низвергнутым во многих частях столицы. Простолюдины охотно слушались увещаний университетской молодежи и прекращали нападения на войска. Скоро вся Вена успокоилась, и ночь прошла тихо. Поутру жители Вены узнали, что князь Меттерних уже уехал.
Последние часы его власти и верность данному обещанию удалиться от власти приносят большую честь и характеру, и уму Меттерниха. Он мог бы наделать страшного кровопролития, разрушить половину столицы в последний день своей власти. Но, как человек умный, он рассчитал, что это было бы напрасно. Он был так сообразителен, что умел смерить свои силы с силою движения, не нуждаясь в испытаниях расчета посредством действительной борьбы,-- он умел предвидеть, что был бы побежден, и нашел в себе столько силы характера, чтобы не вступать в безуспешную битву. Хладнокровие и спокойствие, с каким он объявил, что отказывается от власти, облекают его фигуру даже каким-то высоким блеском. Если хотите, говорите, что все это был только расчет умного человека,-- но, воля ваша, кроме расчета, есть тут и благородство, и патриотизм. Выставляют Меттерниха каким-то олицетворением коварства,-- нет, коварный человек не сдержал бы своего последнего слова так верно и строго, как он: не сделав никаких попыток изменить ему, уклониться от своего обещания, не пытаясь сохранить в своих руках власть, он равнодушно оставил другим делать попытки к подавлению движения, .а сам честно стал готовиться к отъезду и кончил сборы быстрее, чем самый недоверчивый враг мог бы требовать от старика, привыкшего жить сибаритом. Мы вовсе не поклонники Меттерниха, но конец его правления доказывает, что он был человеком гораздо лучшим, чем как обыкновенно думают о нем. Тот же самый факт обнаруживает и другую сторону его политической жизни. Его система пала без борьбы от первой волны движения, охватившего Вену, от одного желания, выраженного этим городом, самым неприготовленным из всех западных столиц к энергическому действию, самым слабым, беспомощным,-- если позволительно так выразиться,-- самым пустым из всех западных больших городов. Жители Вены были тогда в гражданском смысле не больше как дети. Умели ли они сражаться? Способны ли они были выдерживать огонь регулярных войск? Имели ли они тогда, по крайней мере, хотя каких-нибудь предводителей, годных для боя? Имели ли они, по крайней мере, оружие? Ничего этого у них не было. Или, быть может, они заменяли эти недостатки настойчивостью характера, ясностью понятий о том, к чему стремятся? И этого ничего в них не было тогда. То были люди, не имевшие ни твердых желаний, ни определенных целей, ни привычки к дружному действию,-- решительно ничего и ничего,-- и стоило таким ничтожным людям лишь походить несколько часов по улицам с разговорами, что они недовольны Меттернихом, и оказалось, что Меттерних слабее даже их, слабее которых не могло быть, кажется, ничего на свете. Сделано было несколькими маленькими отрядами солдат в разных местах по нескольку выстрелов; брошено было несколькими десятками горячих людей из простонародья несколько камней в солдат -- и только всего. Кажется, не нужно было бы и солдат; достаточно было бы несколько десятков полицейских служителей, чтобы разогнать по домам весь этот далеко не воинственный народ,-- и оказалось, что стрелять в него нельзя, что войска не годятся против него, что надобно уступить бессильному желанию бессильного города; система Меттерниха оказалась не выдерживающею самого слабого прикосновения. К чему же была нужна она? -- спрашиваем мы теперь. Меттерних думал, что необходима она для охранения порядка, для обуздания волнений. Оказалось, что при первой попытке низвергнуть существовавший порядок она сама упала; что первый легкий порыв волнения ниспроверг ее. Значит, она не годилась для своей цели, и если существовала с 1814 до 1848 года, то лишь потому, что не было тогда в австрийском населении расположения волноваться, то есть не было причины, по предположению которой была установлена эта система, не существовало цели, для которой она предназначалась.
Система эта возникла просто из незнания об истинном положении дел, из незнакомства с расположением умов, из ошибочного предположения несуществовавших опасностей и зловредностей, и только своею ненужною обременительностью породила, наконец, то волнение, которого никогда не произошло бы без ее раздражавшего тяготения, без ее напрасной и обессиливавшей само правительство, самого Меттерниха, самого Франца I и его наследника стеснительности. Меттерних просто не знал государства, которым управлял; вся беда произошла оттого, что он, не потрудившись познакомиться с управляемыми племенами, предположил их враждебными, когда они и не думали еще быть враждебны, а напротив, проникнуты были искреннейшею преданностью,-- вообразил, будто он должен управлять какими-то чеченцами, лезгинами, шапсугами, у которых за каждым холмом, на каждой поляне таится Шамиль или Казы-Мулла19, готовый выскочить на борьбу с ними, а не с мирными людьми, которые веки-веков рады были жить под властью габсбургского дома и не имели никакой мысли ни о каких волнениях. К их и к своему несчастью Меттерних не знал этого. Что делать! Это было его и их несчастье; но нельзя винить за то самого Меттерниха: он находился в такой обстановке, что не мог знать того, чего, к несчастью, не знал; таково было его положение, лишавшее его верных сведений о жизни масс и о мыслях просвещенной части общества,-- положение, повидимому, всесильное, но в сущности беспомощное.
Мы знаем, что говорим против предубеждений, очень сильно укорененных в нашей публике. Но будем, беспристрастны, не будем несправедливы, даже к Меттерниху. К чему говорить о злонамеренности, о коварстве,-- этого не было; было нечто другое,-- было незнание, непонимание 20.
Март 1861
Организационные законы 26 февраля.-- Венгерские отношения.-- Французские клерикалы.
Вот уже более полутора года Австрия занимает Европу необыкновенными явлениями. Дело началось, как знает читатель, тем, что по окончании итальянского похода почтено было за нужное обещать реформы для успокоения недовольства, которое высказывалось все громче и громче после военных неудач. Перечислять реформы, делавшиеся в исполнение обещаний, было бы теперь совершенно напрасно, потому что ни одна из них не удалась,-- мало сказать "не удалась",-- ни одна и не дожила до осуществления, хотя бы неудачного: все умерли на бумаге, поочередно будучи покидаемы одна за другою, для замены новыми опытами, подвергавшимися такой же участи. Закон о венгерских протестантах, учреждение "усиленного" государственного совета (читатель через несколько страниц увидит, что мы, вместе со всею говорящею на иных языках, кроме немецкого, Европою, ошибались, называя его государственным: следовало называть его имперским, потому что государственный совет должен считаться в Австрии сам по себе, а имперский совет тоже сам по себе, особо), диплом 20 октября, 25 рескриптов и манифестов, сопровождавших его, министерство Гюбнера, министерство Рехберга,-- все это теперь "перейденные точки" или "преодоленные штанд-пункты", как говорится по-немецки. Теперь в Австрии "реализуется новый момент" или "преодолевается новая точка" преуспевающего "органического развития". 27 февраля нового стиля напечатана в официальной газете "Wiener Zeitung" конституция для австрийской монархии,-- сот как падок человек на ошибки, особенно человек неосновательный и легкомысленный, каков составитель политических обозрений "Современника": едва поправили мы свою прежнюю ошибку, как тотчас же сделали новую; следовало сказать не так, как мы выразились: "27 февраля напечатана в венской газете конституция", по-настоящему надобно сказать: "напечатаны организационные законы", Organisations-Gesetze, ряд которых начинается императорским повелением, kaiserliche Verordnung, за которым следует "коренной закон об имперском представительстве" (Grundgesetz über die Reichsvertretung), а за коренным законом об имперском представительстве следует опять императорское повеление касательно созвания ландтагов и рейхстага, который рейхстаг в заглавии повеления назван рейхстагом, а в самом тексте повеления называется уже рейсхсратом. Для непросвещенного читателя (если такой попадется между нашими просвещенными читателями) мы, пожалуй, и перевели бы на российский язык эти термины, да представляются тому две помехи: первая та, что непросвещенных не только читателей, а и вообще теперь людей нет: все поголовно просветились, так что уму помраченье: где вы теперь найдете в России человека с невежественным образом мыслей? Ни за какие деньги не найдете. Вторая помеха та, что и перевести нельзя: еще язык наш не выработался так, чтобы передавать все такие тонкости. Стало быть, не для кого переводить, да и нельзя перевести. Вы полагаете теперь: "значит, и переводу не будет". Как же вы плохо знакомы с российской логикой! по ней, если в посылках говорится: не надобно делать и нельзя сделать, то в заключении будет: "и так делаем".-- Да, так мы с того начали, что по ненадобности и невозможности перевода следует нам перевести термин второго из повелений, напечатанных в Австрии 27 февраля. Ландтаг тут означает провинциальный сейм; рейхстаг -- общий сейм всей империи; а называя этот рейхстаг рейсхратом, то есть имперским советом, повеление указывает, что сейм будет не сеймом, а советом: иначе сказать, что этому имперскому сейму или имперскому совету дается право не власти, а советования; причем подразумевается, что дурных советов никто не обязан слушать... Мы насчитали довольно документов, но вы не подумайте, что мы дошли до конца или хоть до половины всей этой документальной процессии: за вторым императорским повелением следует императорский патент о замене прежнего усиленного рейсхсрата новоучреждаемым штатсратом,-- вот опять-таки мы сделали ошибку: усиленный рейхсрат заменяется вовсе не штатсратом, а тем самым (имперско-представительным рейхсратом, о котором говорилось в коренном законе о имперском представительстве; что же касается до новоучреждаемого штатсрата, он учреждается в замену прежнего рейхсрата, не как усиленного рейхсрата, а как постоянного рейхсрата, потому что хотя усиленный рейхсрат и был тот же постоянный рейхсрат, но однакоже, как постоянный рейхсрат, он был сам по себе, а как усиленный рейхсрат -- сам по себе. За патентом о штатсрате следует статут штатсрата; а затем следуют четыре рескрипта: три первые к лицам благовидных фамилий, а четвертый к некоему президенту Мазураничу1, которого немцы выговаривают Мазураник; затем следуют еще с десяток разных штук, а может быть и больше, одни под разными заглавиями, другие под одинаковыми заглавиями, как по предмету требуется. Словом сказать, все эти документы упечатались не иначе, как на 17 печатных листах газетного формата. От такого объема даже замедлилось обнародование конституции, виноваты,-- организационных законов: думали издать их 21 февраля,-- типография венской газеты не управилась к 21; отложили до 24; типография все еще не управилась; ну, думали, поспеет дело к 26 февраля,-- и третья отсрочка прошла, а типография все работала и работала, и едва, наконец, справилась со всею этою кипою документов к 27 февраля. Уже самая громадность объема показывает характер дела, которого нельзя было вместить меньше, как на 68 страницах, каждая в несколько колонн, из которых каждая колонна в несколько сот строк. Многосложное дело, головоломное дело! нашим с вами головам, читатель, не вместить его. Потому-то истинным благодеянием надобно считать, что сама "Венская Газета" потрудилась пережевать за нас эту кипу бумаги и вложить в наши уста краткий пережеванный экстрактец не то на 7, не то на 8 длинных колоннах мелкого шрифта, так что при перепечатке в "Современнике" этот (Краткий экстрактец займет страниц до 30 примерно, а может быть и с хвостиком. Такой прием законоположительных объяснений осилить может человек. Итак, слушайте, мы переводим восьмиколонную статью "Венской Газеты":
"Скоро исполнится тысячелетие Австрии; но во всей этой тысяче лет Не много найдется таких минут, которые могли бы равняться с настоящею, по своему высокому политическому значению.