"National-Zeitung" скажет: я именно о том и говорю, что армия в Австрии слишком многочисленна. Хорошо так рассуждать "National-Zeitung"; но мы опять спрашиваем: неужели она воображает, что австрийскому правительству приятно содержать две роты там, где достаточно одной? Неужели в самом деле австрийская армия существует для чьего-нибудь каприза? Если содержатся под знаменами эти люди жалкой наружности, плохо одетые, плохо обутые, то, конечно, не для доставления удовольствия кому-нибудь любоваться на них, а только по необходимости. Вот показала бы "National-Zeitung" возможность обойтись без такой многочисленной армии, тогда был бы смысл в ее словах.
"Мы готовы показать и каждый день показываем, какими способами можно устранить необходимость в содержании такой многочисленной армии,-- скажет "National-Zeitung":-- надобно отказаться от Венеции, удовлетворить требования венгров, и можно будет тогда распустить больше половины армии". Странные люди! Сделают неосновательный упрек и потом придумывают предлагать невозможный способ для его- отвращения. Какое правительство отказывалось когда-нибудь добровольно от обладания какою нибудь землею? "National-Zeitung" винит австрийскую систему в обскурантизме, деспотизме и проч. Но в Англии было много раз правительство просвещенное и либеральное; однако же Англия никогда не отказывалась от господства над Ирландией, которая до недавнего времени точно так же ненавидела Англию, как Венеция Австрию. Да и сама "National-Zei-tung" при всем своем либерализме соглашается ли на добровольнее прекращение господства прусских немцев над тою частью Пруссии, которая стремится к отдельному от нее национальному существованию? Значит, обскурантизм и деспотизм австрийского правительства остается тут не при чем: либеральное правительство точно так же старалось бы сохранить власть над Венецией. А для этого надобно держать триста тысяч войска в Венеции и соседних областях: иначе итальянцы тотчас бросились бы из Ломбардии и Романьи на Венецию, да и она сама возмутилась бы, и австрийская власть над ней рушилась бы в две-три недели. Вот мы нашли, что одна половина австрийской армии занята делом, не допускающим уменьшить ее. Из другой половины большая часть нужна для охранения порядка в Венгрии. "National-Zeitung" говорит: "пусть австрийское правительство удовлетворит желаниям Венгрии, тогда не будет надобности содержать огромную армию в этом королевстве". Ведь это все равно, как если бы советовать купцу, чтобы он не брал торговой прибыли, или советовать землевладельцу, чтобы он не брал дохода с своей земли, или советовать "National-Zeitung", чтобы она отказывалась от подписчиков. Или нет: эти советы, совершенно нелепые, все-таки менее странны, чем советы, даваемые австрийскому правительству либералами. Удовлетворительная развязка венгерских отношений точно так же не зависит от австрийского правительства, как и разрешение вопроса о Венеции. Тут нужны совершенно иные обстоятельства, и виновато ли австрийское правительство, что обстоятельств таких до сих пор нет? Чтобы несколько разъяснить дело, сообразим положение венецианского вопроса. Итальянцы хотят изгнать австрийцев из Венеции. Виновато ли австрийское правительство в том, что итальянцы до сих пор не приступали к исполнению этого своего желания? Очень может быть, что совершенно правы кавуристы, находящие итальянское войско еще слишком слабым для подобной попытки. Но если так, неужели австрийское правительство виновато в слабости итальянской армии? Неужели оно должно было заботиться об ее усилении? Никто не обязан хлопотать о развитии сил своего врага. Считать это обязанностью австрийцев -- значило бы требовать от них великодушия, почти сверхъестественного. Но австрийцы оказывают даже и это столь тяжелое благородство. Сколько могут, они хлопочут об усилении итальянской армии. Они ни мало не скрывают своего намерения начать с Италией войну для восстановления прежнего порядка; они ссорятся и грозят. Чего же больше? Кажется, довольно ясно указывают они итальянцам надобность усиливать национальную армию. Неужели можно ждать, чтобы они делали больше для итальянцев? Ждать было бы нельзя, но австрийцы превышают своим благородством все ожидания: они даже указывают итальянцам вернейший способ довести национальную армию до силы, какая нужна для успеха итальянского дела. Они выражают самую сильную тревогу, когда кто-нибудь в Италии говорит о формировании волонтерских корпусов. Регулярное войско не так их беспокоит; но воины, обязывающиеся служить только на время войны, не требующие, чтобы правительство содержало их в мирное время, и добровольно обязывающиеся итти на неприятеля без всякой надежды на выгоды, доставляемые военной карьерой,-- эти воины чрезвычайно неприятны для австрийцев. Кажется, указание очень понятно: Италия должна заботиться о формировании волонтеров в подкрепление своему регулярному войску.
Как же после этого достанет у нас духу вместе с "National-Zeitung" порицать австрийцев за то, что они не могут привести к равновесию свой бюджет? Помилуйте, они делают все зависящее от них, чтобы поскорее избавиться от натянутого положения, вовлекающего их в чрезмерные расходы. Например, итальянцам они прямо говорят: усиливайте же свою армию и в особенности формируйте волонтеров, чтобы поскорее избавить себя от опасности, своих соотечественников венецианцев от нашей власти, а нас от чрезмерных расходов на Венецию. Точно так же ясно указывают они и венграм на то, каким образом Венгрия должна избавить венское правительство от чрезмерных расходов на нее. Стало быть, за то, что не исчезает дефицит из австрийского бюджета, надобно винить не австрийцев, а венгров и итальянцев.
А к весне нынешнего года опять возникают с увеличившеюся силой ожидания, бывшие к прошлогодней весне, что венгры и итальянцы вступят на путь, на который тянет их австрийское правительство. Относительно Италии Австрия даже принимает меры, чтобы развязка никак не могла быть отсрочена нерешительностью итальянцев в будущую весну, как была отсрочена в прошлую.
Австрия требует обезоружения Итальянского королевства. Рикасоли, конечно, не может согласиться на это. Австрия грозит, что пришлет ультиматум; Италия отвечает или думает, что не боится его. Если бы не император французов, удерживающий из любви к Италии слишком быстрые порывы Рикасоли к установлению и достижению полного единства Италии, война была бы неизбежна. Но при могущественном посредничестве французского правительства Рикасоли находит нужным быть скромным на словах, а еще больше на деле. Об Австрии нечего и говорить: она не начнет войны, пока не получит разрешение от Франции или не устроит против Франции какой-нибудь союз. Ни того, ни другого она еще не успела добиться. Все еще не может добиться Рикасоли и того, чтобы французы отдали итальянцам иностранный город Рим или, по крайней мере, сказали, что когда-нибудь отдадут его. Из последнего обстоятельства видно, как напрасны фразы о политическом коварстве. Политика всех держав действительно была коварна в отдаленную старину, в средние века или в следующие столетия, может быть даже и во времена дедов наших. Тогда точно было коварство. Например: зазовет к себе папа Александр VI или король Людовик XI гостей, да и отравит их или велит удушить. В XVII, XVIII веках этого уже не делалось; но бывали такие случаи, что назовет себя какое-нибудь правительство союзником другого, пошлет войска на его защиту, а потом и объявит своими занятые области. Так делывал еще и Наполеон I,-- например, с Испанией. Но теперь этого уже не водится: даже и не дают обещаний, когда не имеют готовности исполнить их, и никакие просьбы не могут склонить к этому. Вот, например, Рикасоли бьется не из того, чтобы французы очистили Рим: дайте нам, говорит, только обещание, что очистите, а там и не очищайте; с меня довольно будет обещания, чтобы провести парламент. Нет, не дают. А вот любопытно тоже, что мы назвали город Рим иностранным для итальянцев. Незнающему человеку оно покажется странно; а ведь на самом-то деле так: Рим -- столица католического мира, стало быть -- принадлежит не Италии, а всей католической Европе; этот город настолько же ирландский, французский, испанский, португальский, австрийский, насколько итальянский, все равно,-- как бы это сказать?-- все равно что наша знаменитая зала в Пассаже: и цыганская она, потому что в ней цыгане пели, и театр она теперь, и ученым она принадлежит, потому что в ней лекции читались, и поэтам она принадлежит, потому что оглашалась аплодисментами гг. А. Майкову и Бенедиктову6. "Так, кому угодно, всякий может отличаться в зале Пассажа, но ведь это не мешает же ей иметь одного хозяина; точно так, почему бы и Рим не мог принадлежать одному хозяину, своему итальянскому народу?" Нет, это не так; сравнение было выбрано нами неудачно.
Но бедному Рикасоли не легче от этого. Лучше бы для него, если бы сохранилось в политике исчезнувшее из нее старинное коварство; от прямодушия французского правительства он терпит ужасно. Вообразите, собрался парламент и спрашивает его.-- Что вы сделали по венецианскому вопросу, по римскому вопросу? -- "Нечего не мог сделать. Надобно только надеяться..." -- На чем же основаны ваши надежды? имеете ли вы какие-нибудь обещания? -- "Нет никаких обещаний".-- Значит, ровно нечего нам и надеяться при вас,-- думает парламент, и хоть не говорит он этого, а все-таки известно Рикасоли, что он думает,-- и чувствует бедный министр, что хотят его столкнуть. Да и нельзя не чувствовать, когда не может Рикасоли даже найти человека, согласного принять в его кабинете портфель министра внутренних дел: видно, каждый знает, что не стоит связывать своей карьеры с разваливающимся кабинетом Рикасоли. Обратился он к Ланце,-- отказ, обратился к Бонкомпаньи,-- тоже отказ, к Раттацци,-- тоже, к Сан-Мартино,-- то же самое. Приверженцы Рикасоли переглянулись, слыша, как их компаньоны отнекиваются от Рикасоли, и собрались рассудить, что это значит? Собрались, рассудили,-- видят: Рикасоли никуда не годится; выбрали двух самых бойких между собою и отправили к Рикасоли сказать ему, что он не годится, пусть выходит из министров. Отправили депутацию, а сами продолжают рассуждать: прогоним его, кого же назначить? Переглянулись опять, каждый видит, что все остальные еще хуже Рикасоли. Некого выбрать. Рикасоли проведал об этом и говорит депутатам, явившимся с объявлением, чтобы он выходил в отставку: "Хорошо; завтра явлюсь я объясниться с гг. депутатами консервативной партии". Явился и говорит: "Заменить меня у вас некем, так уж каков я ни есть (оно и точно, что плох, сам вижу), но уж вы меня поддерживайте".-- "Хорошо, нечего делать, станем поддерживать", хором отвечали консерваторы, и Рикасоли остался правителем Италии. Вот и видно,-- так оно даже и на географической карте нарисовано,-- что в Италии земля клином сошлась: нет людей кроме Рикасоли, да и баста. То есть, оно, может быть, и есть люди; должно быть, даже много людей между теми, которые, наперекор нерешительности Кавура и самого Рикасоли, присоединили к владениям Виктора-Эммануэля Тоскану, герцогства, легатства, Сицилию, Неаполь; но те люди вообще -- все непорядочные люди. Стало быть пока нет крайности, порядочные люди с ними и не могут иметь дела. Только крайность может заставить благомыслящего человека замарать свою руку пожатием мозолистой руки какого-нибудь Гарибальди или грязных рук его приятелей. А ведь у его приятелей грязные руки. Бертани -- вор; Никотера -- бандит; эти еще хоть не уличены, а другие даже осуждены законным порядком в трибуналах Итальянского королевства как убийцы; Рикасоли недавно объявлял, и Кавур незадолго пред смертью тоже объявлял, что не может он признать несправедливым приговора, произнесенного над одним из них, и потому не может допустить его возвращения на родину. Такие люди, подвергающиеся справедливым приговорам судилищ, конечно, могут только удить рыбу в мутной воде; -- вот поэтому-то они все и мутили Италию против австрийцев и австрийских клиентов, мутили, мутили, и -- составили нынешнее Итальянское королевство. Будут смутные времена, придет неминучая беда от австрийцев, тогда они понадобятся и обратят беду в полное торжество итальянского единства. А теперь хоть все идет плохо в Итальянском королевстве, но беда еще далека, стало быть -- можно называть этих людей ворами и убийцами, сумасшедшими и злодеями.
Февраль 1862
Дело о пенсии Монтобану.-- Прения французского законодательного корпуса об адресе.-- Министерство Раттацци.-- Распущение прусской палаты депутатов.-- Взятие форта Доннельсона.
Зловещие птицы начинают каркать похоронную песню над существующим порядком Западной Европы. Каркали они давно -- такая уж их натура; но карканье карканью рознь. Ворона кричит беспрестанно; но когда она кричит так себе, по одному влеченью натуры, унылое ее карканье глухо, и в нем слышится только ее бессильная злоба. Тотчас можно отличить от этих заунывных звуков тот веселый, звонкий крик, с которым поднимается она лететь на добычу, прослышав запах трупа. Так и зловещие птицы Западной Европы долго кричали заунывным глухим тоном, выражавшим только их собственную досаду на спокойный порядок их стран и на их бессилье поклевать его. Теперь не то. Самоуверенное предчувствие приближающегося разгула для них дает какую-то адскую веселость крику их.
Мы не скажем, что ошибаются зловещие птицы. Обоняние у них тонкое; очень может быть, что и в самом деле скоро начнется пир для них, но мы скажем, что ошибаются они, если думают, что прочен или хотя долог будет готовящийся им праздник. В народах Европы, как и во всяких других народах, есть недовольство существующим порядком, и от времени до времени стекаются обстоятельства, доводящие недовольство до взрыва. Но ведь взрыв произведен только стечением обстоятельств, только неопределенным недовольством, и, разрушив прежнее, толпа не знает, как ей быть с постройкой нового: своего плана нет у ней, а жить без крова и приюта нельзя: надобно строить, поскорее строить. И начинается торопливое воссоздание: обломки старого под руками,-- это и прекрасно, по ее мнению: обтесывать новый материал некогда, да он, может быть, и не запасен: со старым материалом работа пойдет скорее; а план? -- что ж, когда нет нового плана, разве нельзя воспользоваться воспоминаниями о прежнем здании? Разве все в нем было уже безусловно дурно? Если оно было неудобно, так не от того ли только, что обветшало? Может быть, самый план его и был хорош, за исключением некоторых мелких подробностей.