Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах

Том VII. Статьи и рецензии 1860--1861

М., ОГИЗ ГИХЛ, 1950

(Записки Гавриила Романовича Державина. 1743--1812. Издание "Русской беседы". Москва. 1860).

I

Понятие, какое уже издавна составилось о личных качествах Державина, совершенно подтверждается его "Записками". Он был человек прямодушный (по тогдашнему времени), даже отважный (по тогдашнему времени) в защите справедливости; по образованию он был и для тогдашнего времени человеком отсталых идей; ума он был не гениального,-- быть может, даже и очень недалекого (а быть может, странные рассуждения, кажущиеся следствием ограниченности ума, происходили у него и просто только от совершенной неразвитости, разобрать трудно); горячность характера беспрестанно вовлекала его в ошибки, которые, однакоже, не мешали его карьере устроиться очень завидным образом; самодовольно считал он себя великим дельцом, чуть-чуть не ежегодно спасавшим государство от гибели, тонкие и практичные сослуживцы справедливо могли считать его человеком пустым; а ему самому казались очень вредными людьми государственные люди с просвещенным образом мыслей, например, Сперанский; но все-таки, при всех своих недостатках, он был сам по себе человек почтенный, честный, любивший правду, желавший родине добра, хотя не имевший решительно никакого понятия о том, в чем состоит оно. Все это известно было о Державине задолго до издания его "Записок" и доказывается каждою страницею их. Когда он писал их, ему хотелось выставить себя мудрым правителем, человеком, оказавшим великие услуги отечеству, -- это ему не удалось. Зато прекрасно обрисовал он ими себя, каков был на самом деле, в противность своему намерению изобразить себя не таким, каков был, а таким, какое казался себе в самодовольных мечтах.

Но главнейший интерес "Записок" Державина, разумеется, не в том, что через них подробнее прежнего можно познакомиться с ним самим. Влияния на тогдашние дела он не имел; вероятно, читатель не почтет нас хулителями отечественной поэзии, если мы откровенно скажем, что и поэтические его произведения не имеют ровно никакой цены, кроме разве некоторого исторического интереса. Был ли у него талант, или нет, этого мы сами уже не могли бы различить, видя в его стихах одно только безвкусие, слишком часто напоминающее Тредьяковского1; мы скорее готовы были бы думать, что замечательного таланта он не имел. Но современникам казалось не так: они считали его великим поэтом; а если они находили, что он гораздо выше всех остальных тогдашних поэтов, значит, оно так и было; кто пользовался громкою славою в свое время, тот, надобно полагать, имел больше таланта, чем другие, подвизавшиеся на одном с ним поприще. Этим силлогизмом приходим ж заключению, что у Державина было поэтическое дарование, хотя мы и не можем сами заметить его...

Не только по своей государственной службе, но и по стихотворной деятельности Державин не такой человек, чтобы очень важно было разузнавать его как можно короче. К счастию, есть в его "Записках" другой интерес, какой всегда найдется в мемуарах самого незначительного человека, самого плохого писателя (надобно сказать правду: Державин писал прозою из рук вон плохо или, выражаясь прямее, писал довольно безграмотно), если только рассказывается в них довольно много каких бы то ни было "происшествий": по этим происшествиям, как бы неудовлетворительно ни были рассказаны, как бы неискусно они ни были подобраны автором мемуаров, все-таки знакомишься с нравами того века, с тем, что и как делалось тогда на белом свете. Вот именно с этой только стороны мы и будем пересматривать здесь "Записки" Державина.

С этой точки зрения для нас не будет слишком важно даже и то, совершенно ли верны его рассказы о тех или других происшествиях. Очень может быть, что иные факты он понимал неверно, другие представлял в несправедливом виде по влиянию самолюбия. То и другое очень вероятно: человек необразованный, человек самых отсталых, часто диких (даже для тогдашней эпохи) понятий, он был плохой ценитель всех тех дел, для суждения о которых требуется просвещенный ум. Непонятый, неоцененный (по его мнению) Екатериною II и Александром I, великий государственный муж, он писал с целью внушить потомству, что собственно ему следовало вручить управление судьбами отечества, если бы хотели оказать истинное благодеяние отечеству, а при таком намерении или, лучше сказать, при мнении о своих делах и достоинствах, внушавшем ему такое намерение, он не мог отличаться беспристрастием. Очень может быть, что многие отдельные случаи, рассказываемые им, происходили не совсем так, как он говорит; но для нас это почти все равно: если в данном случае было не совсем так, как он рассказывает, то вообще должно было постоянно бывать так, как он рассказывает: ведь ему нужно было, чтобы ему верили, а для этого должно было ему заботиться о правдоподобии, о сообразности его слов с мнениями о порядке, по которому делаются дела на свете. Впрочем, оно и само собою видно, таковы ли были те времена, какими оказываются по его запискам: каждый из нас довольно знает и по преданиям прошлого, и по наблюдению настоящего, чтобы самому быть компетентным судьею в том, верное ли впечатление о нравах тогдашней эпохи производится рассказами Державина. Итак, без дальнейших рассуждений, начинаем перебирать содержание его записок, не замедляя нашего извлечения историческою критикою подробностей, не нужною для нашей цели, и не останавливаясь много над подробностями, имеющими важность только для биографии самого Державина, а замечая только те страницы, которые годятся для характеристики эпохи.

Державин, родившийся, как известно читателю, в Казани в 1743 году, в семействе очень небогатых дворян, замечает о себе, что "во младенчестве был весьма мал, слаб и сух и по тогдашнему в том краю непросвещению и обычаю народному должно было его запекать в хлебе, дабы получил он сколько-нибудь живности" -- не знаем, как теперь, а лет 20 тому назад попадались в том же кругу примеры такого способа укреплять силы слабых малюток. Прогресс в этом отношении не слишком велик, не то, что в других, в которых мы сделали гигантские шаги, по уверению наших публицистов. О том, как плохи были средства учиться, представлявшиеся Державину в детстве, читатель давно знает. Но вот любопытная черта. Привезенный по седьмому году в Оренбург, Державин был "отдан для научения немецкого языка сосланному за какую-то вину в каторжную работу некоторому Иосифу Розе, у которого дети лучших благородных людей в Оренбурге, при должностях находящихся, мужеска и женска полу, учились. Сей наставник... наказывал своих учеников самыми мучительными, даже и непристойными штрафами, о коих рассказывать здесь было бы отвратительно". Но каков ни был Роза, он все-таки выучил Державина тому, чему учил: немецкому языку. С тем и остался Державин на всю жизнь, что мог читать в подлиннике Геллерта и Гагедорна2. У других учителей не научился он ничему, хотя поступил в гимназию, открывшуюся в Казани, и считался в ней отличным учеником. Его успехи в черчении были причиною, что директор гимназии Веревкин, бывший также и членом губернской канцелярии (нечто подобное советнику губернского правления), взял его с собою "вместо инженера, подчиня ему нескольких других учеников", когда был послан в город Чебоксары освидетельствовать, какие дома там построены не по высочайше утвержденному плану города. Для этого следовало снять план с действительно существующего города. Тут вышла история следующего рода: