Лица помещиков делались веселее по мере того как Савелов раскрывал им истину. Усатый старик, вытягиваясь к Волгину, шептал: — Мы ошибались, милостивый государь, вы сам видите, перед нами виляют хвостом. Нас боятся, милостивый государь, — понимаете, нас боятся? — Что вы скажете? Ваши друзья, все эти Рязанцевы и Соколовские, больше ничего как пустомели — не правда ли?
— Они честные люди; желая добра народу, они искренне желают добра и дворянству. Я в этом случае хороший свидетель, потому что не выставляю себя вашим другом. Я не говорю, что мне было приятно думать, что им избегнете бед, приняв их советы, и не скажу, что огорчен тем, что вы теперь отвергнете их советы. Отвергайте, мне все равно. Идите тою дорогою, которую открывают вам слова Савелова. Идите ею. Я не буду плакать о вас. Забывайте, что Савелов интригант, который заботится и о ваших головах столько же, сколько о благосостоянии народа.
— Хорошо, грозите, милостивый государь: ваши угрозы не слишком-то страшны; войско разгонит ваших милых мужичков.
— Я знаю это, милостивый государь. Будет разгонять, пока будет разгонять. И до той поры, пока будет разгонять, вам нечего бояться.
— Милостивый государь, о чем вы говорите, позвольте спросить?
— О том, милостивый государь, что мужицкий бунт не важная опасность для вас. Войско легко подавляет мужицкие бунты.
— Вы грозите революциею, милостивый государь?
— Понимайте, как вам угодно, милостивый государь. И запретить, если вам угодно донести на меня, не могу.
— Хорошо, милостивый государь. Теперь мы будем понимать ваши желания, — сказал усатый старик и отвернулся слушать Савелова.
Объяснив помещикам истинное положение дел, Савелов перешел к пустословию, требуемому дружбою: