— Я знал это, — проговорил Нивельзин, опускаясь, как пораженный громом.
Что вы? — Да натурально с нею! — Она решилась.
— Она решилась! — Она решилась, говорите вы? — Он казался помешанным от радости.
— Само собою, решилась. — Волгин погрузился в размышление. — Антонина Дмитриевна очень хорошая женщина, Павел Михайлыч, — произнес он чрезвычайно поучительным тоном.
Как поняла она мое чувство к ней! — с увлечением сказал Нивельзин. — Такое доверие ко мне! — Как она знала, что не обманется во мне!
Позвольте, Павел Михайлыч, — прервал Волгин: — О каком доверии вы говорите? Зачем же вы думаете о себе так низко, будто можно не считать ваших слов серьезными?
— Каких моих слов? — Нивельзин не понимал в свою очередь. Но Волгин уже успел сообразить и потому отвечал очень ловко, по крайней мере очень возгордился в глубине души ловкостью своего ответа.
— Оно разумеется, Павел Михайлыч: с одной стороны, вы и прав. Она вверяет вам свое счастие — как же не доверие?
Нивельзин был так взволнован, что не заметил ловкости, с какою увернулся Волгин. Он был мало знаком с глубокомысленным дипломатом, но достаточно знал его за дикаря, который по рассеянности и неловкости очень часто говорит вздор, ни к селу ни к городу. Вероятно, так он и понял замечание и уступку Волгина; по крайней мере пропустил их без особенного внимания.
— Она оказывает мне великое доверие, и как возвышает она меня им в моем собственном мнении! — продолжал он и довольно долго, очень горячо толковал на эту тему: Савелова оказала ему необыкновенное доверие, он очень гордится тем, что она так хорошо поняла его чувства.