Нивельзин заметил, что слишком живо жалеет о ней. Он не был неопытный юноша, чтобы не рассмотреть, какое чувство скрывается под симпатиею к женщине, лицо которой казалось ему очень мило. Он не колебался: он не мог сохранить личной привязанности к человеку сухой души, но глубоко уважал в Савелове благородного государственного деятеля…
— Эх, вы! — перервал Волгин, покачал головою, размыслил и повторил с удвоенным чувством: — Эх, вы! — Связать бы вас с Рязанцевым по ноге да пустить по воде! — Он залился руладою в поощрение остроумию, с которым воспользовался поговоркою.
— Шутки не опровержения, — сказал Нивельзин, — факты за нас с Рязанцевым.
— Хорошо; не спорю; факты, — сказал Волгин, покачал головою и опять превратился в смирного слушателя.
Нивельзин не колебался. Он сказал Савелову, что решился не принимать никакого официального места. — «Прежде мне казалось, что вы не прочь служить, лишь бы с пользою для общества», — сказал Савелов. «Желал бы; но увидел, что не способен». — Савелов стал говорить, что когда двинется дело об освобождении крестьян, будут устроены консультативные комиссии, что их члены будут пользоваться полною независимостью. — Нивельзин отвечал, что не примет никакого назначения, и потерял интерес для Савелова.
— Вы не были у нас целую неделю, — сказала ему Савелова.
Он пересказал ей разговор, который имел с ее мужем в прошлый раз. — «Прежде мы с ним думали, что можем пригодиться друг другу. Теперь я нашел, что не могу ни быть полезен ему, ни получить пользы от него».
— Но он всегда будет дорожить вашею дружбою.
— Да; и я его дружбою. Но это не резон, чтобы я по-прежнему отнимал у него время.
— Если не хотите отнимать времени у него, то у меня отнимайте как можно больше. У меня его очень много.