Она стояла в зале, у двух сдвинутых вместе и раскрытых ломберных столов. На столах лежали куски шелковой материи. В руках у Волгиной были ножницы. Она кроила платье. — Блондинка, одетая как барышня, но не барышня по своим слишком бойким манерам, следила, едва помня себя от восторга, за движениями ножниц.
— Если бы вы опоздали еще пять минут, вы уже не застали бы меня, — стала говорить Волгина, когда выкроила лиф и рукава и осталось только отрезать куски для юбки — работа, не требующая внимания: — Слышите, карета уже взята. Я не была бы виновата: я говорила Миронову, что буду ждать вас в двенадцатом часу.
— Все выбирала материю, Лидия Васильевна, — отвечала блондинка: — Денег-то немного, а хочется, чтобы материя была получше.
— Сумеете ли вы перекроить сама другие платья по этому?
— Не знаю, Лидия Васильевна; может быть, сумею.
— Это значит, не сумеете. Но по крайней мере не поленитесь перешить. Судя по тому, в котором вы шли вчера, и по этому, которое теперь на вас, все надобно перешить. И это сидит на вас мешком как-то.
— Не поленюсь, Лидия Васильевна; покорно вас благодарю. — Блондинка с быстротою молнии нагнулась и чмокнула руку Волгиной.
— Что вы, с ума сошли, Даша? А если я прибью вас за такие глупости?
— Как же, Лидия Васильевна, когда вы так милостивы ко мне, больше обещания вашего Петру Ильичу? — Хотите перекроить все. А у меня их целых семь.
— Хочу? — И целых семь? — Хочу все перекроить! — Однако вы догадлива, Даша. Не хочу ли я сделать вам еще какую-нибудь милость?