— Нет, она не способна делать выговоры. Но мне самой не хотелось бы…
Вместо ответа Волгина вынула булавку из ее волос. — «Боже мой!» — проговорила девушка в смущении, почти в испуге, подхватывая рукою густые локоны. — «Боже мой! — повторила Волгина, подделываясь под нежный сопрано девушки, и выдернула другую булавку. — Ах, зачем у меня не такие волоса!» — проговорила она с досадою.
— Ваши гуще моих, — сказала Илатонцева.
— Но они черные! — Зачем я не блондинка! Такая досада! — А Наташа дивится, что я умею причесать себе волоса без зеркала! — Поневоле выучишься! — Впрочем, теперь, конечно, все равно. — Идем ко мне, в спальную. Пора спать. Володя мастер будить. Голосок такой же прекрасный, как у отца. — Она почти насильно подняла Илатонцеву со стула и повела, — но сошедши с места против воли, Илатонцева с восторгом заговорила: «О, как я рада, что вы не пустили меня! — Мне было бы так тяжело, страшно одной в этом сыром, гадком доме!»
— Володя не будет мешать вам: он здоров и не плачет по ночам; но часов в восемь разбудит. — Перемени простыню на диване, — возьми из моих, Наташа; и подушку положи из моих.
— А где же спать мне, Лидия Васильевна?
— Ах, какая ты глупая девчонка! Она готова плакать, что у нее отнимают диван!
— Нет, Лидия Васильевна, — убедительным голосом возразила Наташа. — Я ничего; только я не знаю, где же вы прикажете мне лечь: здесь ли, на полу, принести тюфяк, — или в кухне?
— Я прикажу тебе вовсе не ложиться: иди в зал и сиди всю ночь у окна.
— Зачем же, Лидия Васильевна? — и не спать? — с отчаянием спросила Наташа.