— Вы бранитесь, Миронов: вы не бранились бы, если бы знали, о чем мы говорили; — лучше сказать, она говорила, потому что я только слушал и чувствовал себя в отчаянно глупом положении.
— Очень любопытно мне знать, что она говорила вам! — Я думаю только о том, что она теперь будет говорить мне чаще прежнего! — Вы чувствовали себя в глупейшем положении! — Очень нужно мне ваше удостоверение, чтобы знать это? Я полагаю, что лучше всего нам будет заняться исключительно курением: мне, чтоб не продолжать браниться; вам, чтобы не смешить меня. — Он закурил и стал ходить, заложив руки на спину.
Наташа принесла чай. На подносе, кроме стаканов для Миронова и Нивельзина, была чашка.
— Лидия Васильевна скоро придет? — спросил Миронов.
— Я сказала ей, что несу чай; она сказала: «Иду». — Наташа ушла.
— Что же вы не пьете, Нивельзин? — сказал Миронов через минуту: — Я слышал, что влюбленные не едят; но пить чай, если не ошибаюсь, могут. — Или вам хотелось бы с ядом вместо сливок? — На ваше горе, нет при мне мышьяку, а то не отказал бы.
Неужели вы сам не влюблен в нее, Миронов? — Вы влюблен в нее, это видно.
— Такая догадливость делает честь вашему сумасшествию.
Вошла Наташа, взяла чашку и выпитые стаканы; опять принесла чай Миронову и Нивельзину и опять чашку.
— Что же Лидия Васильевна скоро придет? — спросил Миронов.