[...Как во всех других, так и в этом отношении очень замечательна "История козацких войн при. Богдане Хмельницком" г. Костомарова. При появлении первых глав этого рассказа мы уже отдавали справедливость таланту ученого и проницательного автора; через несколько времени мы надеемся подробнее говорить об его произведении, последние главы которого напечатаны в августовской книжке "Отеч. зап.", а теперь заметим одну черту этого рассказа: отсутствие предубеждения против польской нации. До сих пор этого беспристрастия не встречалось в русских сочинениях о казацких войнах. Следствием такой широты взгляда было открытие факта, чрезвычайно важного и совершенно изменяющего наш взгляд на характер козацких вой".
Козацкие войны не были в сущности борьбою одной национальности против другой, хотя военный крик с одной стороны был "независимость Малороссии", с другой стороны "владычество Польши". Они также не были в сущности религиозными войнами, хотя, с одной стороны, говорилось, что дело идет о сохранении православия, с другой -- говорилось, что необходимо распространить в Малороссии унию. Эти причины к вражде, выставлявшиеся на первый план прежними историками, действительно существовали, действительно способствовали усилению распрей; но была [способствовавшей] распрям другая причина, еще более сильная, единственная коренная причина всех козацких войн: это стремление польских панов к ниспровержению гражданского устройства Малороссии, стремление их отнять гражданские права у населения Южной Руси.
Если бы не это стремление, все другие причины распрей могли бы быть устранены, часто они даже и устранялись, но их устранение ничему не помогло: как только польские паны вновь являлись в Украину с своими притязаниями, тотчас же разгоралась война. Имея в виду это обстоятельство, легко понять, почему козаки, с одной стороны, часто рассчитывали на сочувствие польского населения к своему делу, с другой стороны, встречали себе многих врагов между своими единоплеменниками и единоверцами. Адам Кисель, хотя был малоросс и православный, смотрел на Богдана и его воинов точно такими же глазами, как польские паны. Понятно также становится, почему козаки были сначала одобряемы к вооруженной борьбе самим королем польским, что, конечно, было бы невозможно, если б война эта была в самом деле национальною войною для Польши. Нет, война в сущности шла просто из-за вопросов гражданского права. Козаки не хотели, чтобы польские паны в Малороссии пользовались теми гражданскими правами, которые успели утвердить за собою в самой Польше, и полное торжество козаков, для самой Польши, было бы облегчением, потому что казаки хотели и в самой Польше искоренить те гражданские бедствия, против распространения которых на Украину вооружились. Таким образом, если смотреть на козацкие войны с настоящей точки зрения, они не представляются борьбою национальностей, на стороне польских панов были и некоторые малоруссы, а козаки находили сочувствие и в населении коренных польских провинций].
Интересна также в августовской книжке "Отечественных записок" статья г. Чичерина о книге Токвилля10. От многих из людей, восхищавшихся прежде статьями г. Чичерина, "мы слышали недовольство этим последним его произведением и должны сказать, что с их стороны такое недовольство едва ли основательно: основная мысль в статье о Токвнлле та sue самая, как и в "Областных учреждениях": здесь г. Чичерин говорит в пользу централизации, и там говорил также в пользу централизации. В то время мы считали справедливым заметить, что едва ли предмет его сочувствия заслуживает особенного сочувствия11, но тем не менее книга казалась нам проникнута взглядом очень благородным,-- то же надобно сказать и относительно статьи о Токвилле. Предубежденные неблагоприятными отзывами об этой статье, мы начали читать ее с недоверием, но увидели, что г. Чичерин остался совершенно верен самому себе, и надобно сказать, что во многих случаях он нападает на Токвилля совершенно справедливо. Конечно, нельзя не пожалеть о том, что любовь свою к централизации доводит он до осуждения всех принципов, которые были низвергнуты ею во Франции. Стремление горожан были основаны на началах более высоких, нежели стремления, одушевлявшие представителей централизации во Франции, и, чтобы ни говорил г. Чичерин, у этих горожан не было недостатка в любви к отечеству, они не забывали Францию для Парижа и Лиона. Вся вина их состояла только в том, что они были слабее как централизаторов, так и феодалов. Слабейший не всегда есть худший, и не всегда в истории прогресс совершался, если можно так выразиться, путем строгой экономия, путем торжества именно наилучших элементов. Часто, напротив, торжествовал узкий эгоизм, оттирающийся на слепом невежестве или на излишней доверенности тех, помощью которых он пользовался. Разве, например, альбигойцы не были гораздо лучше доминиканских полчищ Симона Монфортского? И разве Колиньи не был лучше герцогов Гизов? То же надобно сказать и о французских горожанах. Неужели же в самом деле победа есть несомненный признак справедливости, непременное право на сочувствие историка? Можно сильно сомневаться в том, до какой степени Ришелье и Мазарини были благодетели Франции. Можно сильно сомневаться и в том, что торжество Этьена Марселя было бы гибелью для Франции12. Ясно, по крайней мере, то, что Жанна Д'Арк вышла не из круга тех людей, которые хлопотали о централизации. Но сделав все эти оговорки, надобно сказать и то, что если уже выбирать между Токвиллем и г. Чичериным, то г. Чичерин гораздо больше прав, нежели Токвнлль, который из нелюбви к централизации без разбора восхищается всем, что только боролось против этого принципа, не разбирая того, что если горожане были во сто раз лучше централизаторов, то централизаторы были в тысячу раз лучше феодалов. Если бы г. Чичерин ограничивался тем, чтобы ставить централизаторов выше феодалов, он был бы совершенно прав. Еще одно замечание: зачем он начинает свою статью осуждением тех историков, которые пишут под влиянием своего взгляда на потребности настоящего времени? Иных историков никогда не было и быть не может: каждый излагает факты сообразно своим убеждениям, а убеждения влагаются в человека настоящим временем и его потребностями. Historia scribitur ad narrandum, non ad probandum {История пишется для того, чтобы рассказать, а не доказать. -- Ред. } -- одна из тех фраз, которые всеми повторяются и никем не исполняются. Так, например, сам г. Чичерин в своих "Областных учреждениях" вовсе не был человеком бесстрастным. Он писал свое сочинение против славянофилов,-- это дело ясное. А ведь он был тогда прав. Дело не в том, чтоб историк писал без идеи подтвердить свои убеждения образом прошедшего -- дело в том, каковы его убеждения. Если они действительно широки и благородны, он будет беспристрастен: правое дело не нуждается ни в натяжках, ни в утайках, ни в искажениях фактов. Токвилль не тем виноват, что пишет под влиянием своих убеждений: без убеждений он был бы Гранье де-Кассаньяком, то есть историком во сто раз худшим и пристрастнейшим, нежели теперь. Это хорошо, что у него есть убеждения. Но убеждения его узки и нелогичны -- вот это жаль. Не в том беда, что Тоювилль человек партии: по закону Солона считался вредным для отечества человеком афинянин, не принимающий ни чьей стороны во время борьбы партий; беда в том, что та партия, которую выбрал Токвилль, далеко не совсем справедлива, да и не совсем чиста. Будь адвокатом каждый кто может, но будь адвокатом правого дела. Таков г. Чичерин; и потому, несмотря на его пристрастия к централизации, он все-таки пишет статьи и книги, достойные всякого уважения. Наконец мы должны обратить внимание читателей на тот благородный пример обращения со стороны публичного ладца к гласности для оправдания официальных действий, который недавно подан господином исправляющим должность с.-петербургского гражданского губернатора H. M. Муравьевым. В No 152 "С.-Петербургских академических ведомостей" г. Рыбкин, говоря о причинах дороговизны хлеба в Петербурге, заметил между прочим, что городское начальство продолжает взимать сбор по две копейки серебром с куля, назначенный на устройство хлебной пристани, хотя эта пристань давно уже устроена. Слова эти были несправедливы, и г. Муравьев, в качестве управляющего губерниею имеющий надзор за действиями городского начальства, не мог не обратить на них внимания, при существующем в некоторой части публики мнения, что дороговизна хлеба происходит до известной степени от пошлин, взимаемых городом. Как же поступил г. Муравьев в этом случае? Именно так, как должен был поступить, как мог поступить, имея справедливость на стороне подведомственного ему городского управления. Он прислал к г. редактору "С.-Петербургских ведомостей" следующее официальное отношение:
"М. г. в No 152 издаваемых вами "Санктпетербургских ведомостей" напечатана статья, за подписью Ф. Рыбкина, под заглавием: "Несколько слов о временном повышении цен на хлеб и другие товары".
"В статье этой, исчисляя все расходы, с коими сопряжена доставка хлеба в Санктпетербург, автор упоминает и о взимаемом в здешней столице особом сборе на устройство хлебной пристани, которая, как говорит он, давно уже выстроена.
"Рассуждение это оказывается совершенно несправедливым, в чем вы можете убедиться из прилагаемой к сему статьи, составленной по приказанию моему, на основании официальных данных, заключающихся в делах вверенного мне управления.
"Не разбирая причин, побудивших автора вовлечься в такую погрешность, я покорнейше прошу вас, милостивый государь, распорядиться напечатанием в ближайшем No Ведомостей прилагаемой статьи, служащей опровержением статьи г-на Рыбкина.
"Исполнением настоящего требования редакция выкупит перед публикой ошибку свою, конечно невольную, и выполнит свой долг перед правительством, которого распоряжения если и могут сделаться предметом оценки, то однако благонамеренной и без искажения истины.
"Примите, милостивый государь, уверение в совершенном почтении н преданности, с коими имею честь быть вашим покорнейшим слугою".