Душа внимает ей с тревожным наслажденьем,
Как бы предчувствием мучительным полна!
Но если ж песнь ее, с восторгом южной страсти.
Поет вам о любви, о незнакомом счастьи,
О, сердцу женскому напевы те беда!
Не избежит оно заразы их и власти,
Не смоет слезами их жгучего следа! (Стр. 65--66.)
Мы никак не верили, чтобы апотеоз хора московских цыган и цыганок принадлежал "ей"; но сомневаться невозможно: стихотворение написано от имени женщины. "Она" не только сама увлекается песнями цыган, но думает, что каждая женщина увлекается ими. Удивительная женщина!
Мы не думаем, чтобы личность, какою изображает нам себя "она", могла быть привлекательною. Тем менее мы допускаем, чтобы в ней было что-нибудь поэтическое. Расчет и поэзия, холодное стремление к целям существенности и поэзия -- вещи несовместимые. Мы решительно отвергаем, чтобы какой бы то ни было поэт мог сочувствовать подобной женщине. Кто же может сочувствовать ей, в том нет ни капли поэзии. Но графиня Ростопчина сама указывает нам истинную точку зрения на дух своих стихотворений в превосходном "Предисловии", которым украшено новое издание их:
Я не горжуся тем, что светлым вдохновеньем