Первоначально опубликовано в "Современнике" 1856, No 3, стр. 1--18, перепечатано во II томе полного собрания сочинений (СПБ., 1906), стр. 296--310.
Рукопись-автограф на 12 листах в полулист писчего формата. Хранится в Центральном государственном литературном архиве.
Стр. 453, 13 строка. В рукописи после слов: "укоренившихся мнений", следует: Человек, пишущий эти строки, убедился в том собственным опытом, горьким, нанесшим его сердцу и самолюбию самые неисцелимые раны опытом. Да, он помнит, каким неприятностям он подвергся, когда... Не бойтесь, впрочем: он не будет раскрывать перед вами ощущений своего сердца; он не лирический поэт, он умеет удержаться от ненужных читателю, быть может невыгодных для него самого откровенностей и излияний. О, как он благодарит судьбу, обделившую его способностью писать лирические стихотворения: он удержался от излишних откровенностей с публикою, и если было или есть что-нибудь мелочное, смешное и жалкое и его ощущениях, и его радостях и скорбях, публика По крайней мере не будет знать того. Это великое счастье. В самом деле, предположим, например, что автору этих строк шестьдесят лет (он нарочно, чтобы не выдать читателю своих сердечных тайн, делает предположения, нимало не сообразные с действительною историею его жизни: на самом деле он имел удовольствие родиться в том самом году, который выставлен под первым стихотворением графини Ростопчиной, именно в 1829 году); предположим, что с самой ранней молодости, с той поры, когда человек, жаждущий любви, требует любви к себе во имя своих пылких чувств, своей безграничной готовности любить, не по причине своего красивого лица или своего красивого фрака,-- предположим, говорю я, что с той самой поры автор этих строк только и мечтал, что о своей красоте, о своей грациозности, о том, что другие молодые люди не умеют и не могут одеться на бал так изящно, как он (опять предположение вымышленное: автор вовсе не красив лицом); предположим, что, объясняясь в любви в первый раз (заметьте, в первый раз), он высказался так: mademoiselle! je vous aime, et vous -- oh! Sans doute, vous m'aimez, mademoiselle, parce que voyez, comme je suis joli,-- n'est-ce pas? Et non seulement je suis très joli, je suis un comme il faut,-- n'est-ce pas? Convenez, mademoiselle, que je suis très joli et comme il faut, oui, j'en suis convaincu. Eh bien, mademoiselle, cet homme si joli vous dit, qu'il vous aime. Vous en êtes enchanté[e], mademoiselle, n'est-ce pas? Oui, sans doute, je le vois bien. Oh, que vous êtes bienheureuse, mademoiselle! {Мадмуазель! Я вас люблю, и вы -- о, без сомнения, мадмуазель, вы меня любите, потому что вы видите, как я красив -- не так ли? И я не только очень красив -- я очень приличный человек, не так ли? Согласитесь, мадмуазель, что я очень красив и приличен, да, я в этом убежден. Ну, мадмуазель, человек очень красивый говорит вам, что он вас любит. Вы в восхищении, мадмуазель, не так ли? Да, без сомнения, я это вижу. О, как вы счастливы, мадмуазель!-- Ред. } -- представим себе, что до и сего часа, далеко прешедши возраст зрелого мужества, автор этих строк величайшим наслаждением себе находит вальсировать и волочиться за хорошенькими -- (предположения, опять нимало не сходные с действительною жизнью автора, который не умеет говорить по-французски, и написал вышеприведенное объяснение в любви только при помощи лексикона, не умеет вальсировать и по застенчивости своей перед женским полом походит на Ивана Федоровича Шпоньку), предположим все это,-- и я вас спрашиваю: ну, хорошо ли было бы для меня, автора этих строк, если б я разъяснил все эти свои качества перед публикою в своих стихотворениях? И каково было бы поэтическое достоинство моих стихотворений? Что бы вы подумали обо мне и о моих стихотворениях, читатели? Да, опасно, очень опасно писать лирические стихотворения!-- И не только писать лирические стихотворения, но и писать о лирических стихотворениях!-- вот, едва коснулся я этого предмета, как вы уж и узнали, что я не умею вальсировать, что я не умею говорить по-французски, что я похож на Ивана Федоровича Шпоньку, что я некрасив лицом... Как видно, человеку без поэзии в душе нельзя коснуться этого рода поэзии, не вовлекаясь в ненужные читателю и невыгодные для самого пишущего откровенности о своем я, ни для кого неинтересном; оставим же лучше этот щекотливый предмет, и возвратимся к развитию нашей первой мысли о том, что восставать против укоренившихся мнений -- дело самое неприятное и бесполезное. Неприятно
Стр. 457, 20 строка снизу. В рукописи после слов: "графини Ростопчиной", следует: мнение, столь противоречащее закоснелым предрассудкам, что мы должны непобедимыми доказательствами оградить каждый пункт, чтобы не оставить читателю никакой возможности коснеть далее в закоренелых предубеждениях, с которыми -- увы!-- столь неохотно расстается, в которых -- увы!-- столь упорно старается удержаться привыкший к ним человек. Соберем
Стр. 457, 16--15 строка снизу. В рукописи после слов: "какого бы то ни было поэта", следует: и не только не может быть идеалом, но не может возбудить ни малейшего, сочувствия ни в каком человеке, кто бы он ни был: мужчина или женщина, благородное или пустое существо, все равно, укажем Стр. 461, 6 строка. В рукописи после слов: "И сострадания слезу! (стр. 103--104)", следует: Об этих утешениях коварный свет может сказать, что вообще они часто становятся опасны и для утешаемого или для утешительницы,-- но какое дело до глупых толков света, который ничего высокого не понимает? Будь тверд
Стр. 462, 15 строка снизу. В рукописи после слов: "вас боюсь я! (Стр. 199.)", следует:
Возможно ли говорить с более тонким и верным расчетом: "Я не хочу, чтобы вы обладали мною; мы должны расстаться; впрочем, не запрещаю вам видеться со мною; только изредка, потому что я боюсь за себя, я не поручусь за себя: я так молода и пылка". Что будет после двух или трех подобных разговоров? Читали ли вы Боккачно? У него едва ли найдете сцену, веденную с таким искусством, с такою завлекательностью. Но совершенно подобная <сцена> есть в Roman Comique, Скаррона,-- где m-me Bouvillon разговаривает с молодым человеком,-- превосходная сцена! Различие только в том, что Скаррон вовсе не думает вас располагать в пользу своей героини,-- она у него толста и стара, а в награду за свою невинность и предупредительность получает сильный щелчок дверью по лбу. Теперь
Стр. 463, 1 строка снизу. В рукописи после слов: "Удивительная женщина", следует: Подобных женщин нет и у самого Скаррона; но они есть в l'Oeil de Boeuf -- читали ль вы l'Oeil de Boeuf? Если не читали, тем лучше для вас: ваше воображение не загрязнено еще. Вот до чего может увлечься женщина! Мы
Стр. 464, 2 строка. В рукописи привлекательною -- сам Скаррон говорит противное о мадам Bouvillon. Тем менее
Сто. 464, 6 строка. В рукописи: женщине, мог описывать ее, не впадая в тон Ювенала. Кто же