Вот набросанный карандашом на полулисте бумаги рассказ, который мы печатаем, не изменив в нем ни одного слова. Он дышит полным беспристрастием и несомненною правдивостью. Теперь следуют бумаги, найденные по смерти Десятова. Во-первых, дневник самого Десятова о последних 24 часах его жизни.
За несколько часов...
"Вчера утром приходил ко мне полковник, но не застал дома. Добрый человек! Вероятно, хотел меня успокоить; я уважаю этого человека. Подосадовав, что выписанные на мое имя пистолеты не поспели во-время, я отправился в 10 часов утра из дому. Главною моею целью было найти пистолеты. Иду, не знаю куда, совершенно машинально забрел в первую попавшуюся лавочку и накупил всякой дряни. Лавочник воспользовался тем, вероятно, что я не об том думал, и в итоге оказалось пряников на 2 рубля серебром. Прошел всю большую улицу отвратительного Бежецка и незаметно очутился на базаре. Шум разношерстной толпы, крики всевозможного рода животных, начиная от млекопитающих и кончая моллюсками, заставили меня разогнать черные мысли.
Чего не перечувствуешь, твердо решившись умереть завтра!.. Первое, что мне представилось в это время, или, лучше сказать, первое, что я подумал, относилось к тому, что еще десятков шесть лет, и немногие из них останутся на поприще жизненной деятельности.
Но главное, что первым из них должен умереть я!..
Кто знал из этой огромной массы народа, что среди них стоит полумертвец?..
Мысль о пистолетах меня не оставляла.
Я хотел было уже бежать на постоялый двор и лететь в Москву отыскивать Гончарова, но вспомнил данное полковнику слово не отлучаться из города; я совершенно повиновался ему. Вижу, идет Шитеньев, мы раскланялись; мне бы хотелось знать, что он тогда обо мне подумал. Пролетел на тройке корнет Хомяков и успел крикнуть: "Где это вы все пропадаете?"
Все вокруг живет, кажется жизнию, а на душе у меня свинец. Простояв несколько времени на площади, я сел на первые попавшиеся розвальни и велел ехать в Кобылино (к г. Гейсту, управляющему именьем моего родственника). Гадкая кляча, заплетая ноги, кое-как протащила меня эти семь верст. Чтоб хоть чем-нибудь развлечь себя и разогнать рисующуюся передо мной картину своего погребения, я начал грызть пряники и щелкать орехи, везенные маленькому сыну Гейста. Вхожу в дом, раскланиваюсь с хозяевами, которые мне очень обрадовались и, как я заметил, куда-то собирались ехать. После я узнал, что они собирались к г. Гофмейстеру, лесничему графини Паниной, который в это время был у них.
Извиняясь пред хозяевами, что попал в такое время, и получив от них в свою очередь много извинений, я был приглашен г. Гофмейстером ехать вместе к нему. Гофмейстер очень мило играет на фортепьяно и потому, пока лошади еще не были поданы, сыграл несколько маленьких пьес и танцев. Не показывая хозяевам признаков грустного настроения духа, я принужденно веселился, пел, танцовал с крошечной их дочкой и старался скрыть свои чувства. Несмотря на все это, они, кажется, заметили, что я, как говорится, был не в своей тарелке. Прошел в кабинет и, не заметив висевших там прежде пистолетов, обратился по этому случаю к г. Гейсту с вопросом, на что получил ответ, что они в починке. "Ах! -- подумал я, -- и тут неудача!" Присутствие же Гофмейстера меня, однако, ободрило: я знал, что он -- большой охотник, и смело рассчитывал, что у него есть всякого рода оружие.