Дочь не была удивлена, -- брат уже писал ей, что ему велели ехать домой для поправления здоровья.

-- да, едет, -- продолжал отец. -- Видите ли, ему там что-то не поздоровилось и, должно быть, серьезно, если ему велели прекратить все занятия и ехать сюда отдохнуть. Ведь он уже писал, о своей болезни, да я, признаться, не думал, что она будет так важна...

-- Ведь я тебе говорила, что, если б она была пустяки, он не стал бы и думать о ней, не только что писать к нам, до нее ли б ему было!

-- Нет, я отвык тебе верить, тебе всегда все представляется в увеличенном виде. Ну, а теперь я сам вижу, что это, должно быть, не пустой бред воображения. Он пишет, что у него стала итти кровь горлом и что было с ним что-то вроде горячки, и в груди он чувствует, что нехорошо. Итак, он должен пожить год или полтора тихо, спокойно, а главное -- ничего не делать, чтоб поправилась грудь. Приготовь же ему и комнату и все, что нужно, чтобы ему было спокойно. А ты, Луиза, пожалуйста, присмотри, -- ведь мы с нею уж стареем.

-- Очень хорошо, папенька.

-- Ах, бедный Вольфганг, бедный Вольфганг! -- сказала мать со вздохом и пошла делать распоряжения, о которых сказал ей муж... Луиза пошла за нею, отец -- в свой кабинет.

Мать Гёте была в то время женщина лет сорока; она была среднего роста, смолоду, должно быть, была хороша собою, лицо у нее было и теперь еще очень приятное, но какое-то, если можно так сказать, тусклое. Она была женщина чрезвычайно доброго и мягкого характера, прекрасная мать и -- отчасти благодаря мужу, который старался развить в ней это направление -- самая лучшая хозяйка во всем Франкфурте.

Сестре Гёте было тогда лет 18 или 19. Она была прекрасно сложена, стан и шея ее были чрезвычайно хороши, руки тоже, но черты ее лица имели какую-то странную особенность в выражении, так что большей части людей должны были казаться очень неприятными. Больше всего зависело это от тогдашней прически, которая страшно не шла к ней. Тогда волоса зачесывались вверх, так что и весь лоб и виски оставались совершенно наружу, а лоб у нее был очень высокий, виски очень большие и открытые. При другой прическе она, может быть, и в глазах большинства не была бы дурна собою. Но во всем ее лице было необыкновенно много ума и чувства. В самом деле, по уму и чувству она была женщина необыкновенная. Гёте во всем с нею советовался. Она была и самым уважаемым им критиком; все его сочинения, написанные или задуманные до ее замужества, могли называться отчасти принадлежащими ей. Он ей рассказывал план их, вместе они обдумывали, поправляли, развивали его; написавши что-нибудь, он тотчас читал ей. Итак, она имела очень большое влияние на брата, который странно ревниво любил ее, как и она его. Превосходство ее над всеми окружающими их было так велико, что ее подруги безусловно покорялись ей во всем. Ее мнения, ее решения были для них святы и непреложны; она решительно господствовала над их умом и волею, хоть по своему кроткому, мягкому характеру никогда не думала ни о своем превосходстве, ни о господстве, вообще она не имела никаких притязаний. Но вся ее жизнь была грустна, как и жизнь ее матери. Отчасти это происходило оттого, что в ней слишком много было монотонности, стеснения, что характер отца заставлял как ее, так и мать слишком много сдерживать и подавлять; еще более оттого, что при своем уме она не могла обманываться насчет того впечатления, которое производила на других. -- До сих пор, видела она, она не нравится ни одному из молодых людей, которые знали ее; конечно, они все были настолько ниже ее по уму и сердцу, что ни один из них не мог заинтересовать ее собою, но она представляла себе, что она по своей невыгодной наружности и не может быть никогда никем любимой. Отказаться от надежды быть когда-либо любимой было для нее при ее любящем теплом сердце слишком тяжело. Из всех девиц она была дружна только с Лили, любимицею ее матери.

Семейство Лили жило в доме, который стоял через улицу от дома Гёте. Улицы во Франкфурте были очень узки, а жители при этом имели еще обыкновение делать верхние этажи домов больше нижнего, так что каждый верхний этаж выдавался над нижним аршина на полтора или два на улицу наподобие балкона. Вы верно видели, как рисуют Вавилонскую башню: здесь несколько этажей, из которых каждый следующий гораздо меньше того, на котором стоит, так что вся башня выходит похожей на пирамиду, только сделанную не ровным скатом, а ввиде лестницы. Если Вавилонскую башню обратить вверх дном и поставить на своем остром конце, так она даст нам изображение франкфуртского дома. Обычай этот произошел, кажется, из расчетливости: за каждую сажень места, занятого строением, во Франкфурте налог был гораздо выше, чем за сажень незастроенного места; жители и ухитрились делать таким образом, чтобы дом был высокий, а места занимал мало и платить за него налога было бы не так много. От этого верхние этажи домов, стоявших друг от друга через улицу, сходились очень близко, и из одного окна в другое едва нельзя было достать рукою. Конечно, это должно было очень благоприятствовать сближению семейств, живших друг против .друга. Мать Гёте и мать Лили были чрезвычайными приятельницами между собою, дочери их тоже были чрезвычайно дружны. И матери и особенно дочери большую часть времени проводили вместе. Лили, девушка чрезвычайно кроткая, чрезвычайно нежная, очень нравилась матери Гёте, у которой в характере было много такой же кротости, доброты, как и у нее, но у которой недоставало свойства слишком оскорбляться всем грубым, неделикатным, слишком болезненно сжиматься при всяком соприкосновении с добродушно-эгоистической ограниченностью, которой так много почти во всех людях и которая делает и говорит себе что ей угодно, нисколько не думая при этом, нравится ли это вам или нет; которая, если такой человек имеет влияние или власть над вами, заставляет его требовать и от вас, чтобы вы делали и думали точно так же, как он: ведь почти все мы в практике только и признаем существование и абсолютную значимость своего я, а всякое не-я отрицаем не хуже Фихте, -- мало того, что отрицаем, просто и не думаем о нем, как бы его вовсе не нужно было и отрицать. В сущности, это происходит не столько от эгоизма, сколько от чрезвычайной ограниченности, которая не позволяет нам перенестись в чужое положение, представить и понять что-нибудь, кроме нашего все заслоняющего я.

Этим свойством был как нельзя достаточнее наделен отец Гёте. Он был человек, если угодно, умный, безупречный, очень добрый, но все его мнения были для него нетерпящими никакого сомнения аксиомами, и все их он считал необходимыми проводить в жизнь со всею строгостью и аккуратностью, к каким только способен немец. А мнения эти были во многих вещах всегда достойны всякого уважения, но необычайно мелочны.