Так же категорически высказываются они против предлагаемых изменений в главном начальствовании над финскими войсками, в финляндском военном управлении, в компетенции военного министра и в личном составе офицеров. Они видят в них попытку уничтожить чувство национальности финской армии и подробным анализом показывают, что результатом этого было бы лишь ослабление ее силы и значения. Зато Земские Чины, как мы уже упоминали, выражают свою готовность увеличить ее численность, но не в пропорциональном отношении к численности русской армии, а лишь до 12-ти тысяч человек. "В мирный состав русской армии", говорят они, "входит приблизительно 8 человек с каждой тысячи
— 56 —
народонаселения. В случае установления этой нормы для Финляндии, численность войск в мирное время должна быть определена приблизительно в 20 тысяч человек. Но содержание столь многочисленной вооруженной силы истощило бы финансы края, и замечаемый уже теперь недостаток рабочих рук увеличился бы до того, что экономическая деятельность очутилась бы в крайне стесненном положении… Увеличение до 12 тысяч человек — слишком вдвое против нынешнего мирного состава — представляется возможным, без тяжелых финансовых и экономических нарушений, только при том условии, что оно будет осуществлено постепенно в течение не менее девяти лет". Само собою разумеется, что преимущественное назначение финского войска для защиты одной лишь Финляндии остается в полной силе.
На этом заканчивается критическая и конструктивная часть Отзыва Земских Чинов от 27-го мая 1899 г. Мы не станем приводить содержание приложений к этому Отзыву, заключающих в себе различные технические соображения по поводу Высочайших предложений, а приведем лишь заключение Отзыва, где Земские Чины говорят об "обстоятельствах, в виду которых финский народ придерживается и должен придерживаться святости своих законов".
"Нельзя упускать из внимания, что финский народ отличается от русского в отношении религии, языка, нравов и культуры. Еще в то время, когда Финдяндия составляла часть шведского государства, без отдельной от него организации, было ясно, что жители Финляндии образовали собою особую нацию. Что финский народ таким образом, вследствие исторического развития в продолжение многих веков, сложился в отдельную от других наций единицу, не есть результат человеческих расчетов, человеческой воли или человеческой власти, а скорее доказывает, что и этому народу преднамечена особая задача, которую он, как народ, должен по возможности исполнить. И это служит для финского народа, как и для всякого другого, находящегося в таком же положении, внутренним, хотя и не всегда ясно сознаваемым основанием к тому, что он, пока не погиб нравственно, старается и в тяжелые времена сохранить свое национальное существование. Этим также объясняется, почему подобные стремления, —
— 67 —
когда для осуществления их не прибегали к незаконным средствам, — всегда считались благородными и возвышенными…
"К этому нужно еще прибавить значение святости закона.
"Без защиты со стороны закона, всякому народу трудно будет успевать в своем развитии, и ни один народ не будет чувствовать себя спокойным, когда ему будет грозить применение к нену чужого права…
"Для финского народа, вынужденного бороться с препятствиями, порождаемыми для культуры холодным климатом севера и скудною почвою страны, борьба эта будет вдвое тяжелее, если нельзя будет вести ее с сознанием святости закона, унаследованного от предков и соответствующего правовым воззрениям народа, ибо народ не может менять правовые воззрения, образовавшияся в течение столетий. Опасения за собственные законы и правовой строй, проявляющияся у народа в его нынешнем положении, так естественны, что они, казалось бы, не могут быть неверно истолкованы теми, кто без предубеждения и предвзятых подозрений пожелают вникнуть в это положение и кто притом чтут собственные национальные предания".