Прошло несколько дней. Кобылкин раза два заезжал к Нилу Ниловичу и каждый раз привозил Валентине конфеты. Она встречала его не так хмуро, как первый раз, оценив, очевидно, его смирение.
Нил Нилович ходил, как в воду опущенный. Частный поверенный назначил ему двухнедельный срок, объявив, что по прошествии этого срока ждать не будет и предъявит в суде иск в четыре тысячи двести по двум старым векселям. Нил Нилович прекрасно помнил, что «треклятые купчишки» — как называл он векселедержателей — обещали ему ждать по меньшей мере до Рождества — когда он получал наградные из трех обществ. «Точно заговор общий, — думал он, шагая по кабинету. — Взять неоткуда — крах несомненен». Он потерял всякую энергию и без толку мыкался по городу.
Валентина убедилась, что дела действительно плохи, и жалела отца… и себя.
В один из таких дней, когда он исчез из дому с утра, Валентина, усталая и оживленная, вернулась с обычной дообеденной прогулки. Она заходила и позировать; картина подвигалась вперед быстро. Художник решил написать сильфиду, склонившуюся с горной вершины и манившую взглядом путника, тяжело поднимавшегося к ней по уступами гор, висевших над бездной. И выражение лица сильфиды — нежного и хищного, было прекрасно передано художником.
Вернувшись домой и сбросив кофточку, она прошла в гостиную и, к великому изумлению, увидела Кобылкина, смиренно сидевшего у окна с громадной коробкой конфет. Он смутился, вскочил, выронив при этом коробку, и забормотал:
— Простите великодушно. Как я нынче со скорым уезжаю, то и хотел дождаться вашего папеньку.
Она улыбнулась и приветливо протянула ему руку.
Он расцвел, поднял коробку и поднос ей.
— Так сегодня? И что ж вы — рады?
— То-есть, с чего же собственно.