Он помолчал с минуту и продолжил уже спокойнее:

— Заметьте, до сих пор у меня против этого человека, по сути, ничего не было, кроме показаний машины. Одежда на нем, как я уже сказал, сидела словно с чужого плеча, но по качеству она была значительно лучше, чем носят обычно подонки общества — к каковым он, очевидно, принадлежал. Больше того, даже после беготни по вспаханным полям и преодоления запыленных изгородей он оставался сравнительно чистым. Конечно, это могло быть потому, что он совсем недавно сбежал из тюрьмы, но мне скорее напомнило отчаянную чистоплотность относительно приличных бедняков. Признаюсь, и держался он похоже на них: молча и с достоинством, но словно бы скрывая в глубине души какое-то тайное горе. Он утверждал, что ничего не знает о преступлении, и словно с глухим нетерпением дожидался, когда же появится кто-нибудь разумный и вызволит его из бессмысленной передряги. Несколько раз он просил разрешения позвонить адвокату, который когда-то помог ему разрешить некий коммерческий спор, и вообще вел себя как человек невиновный. Против него указывала только стрелка на циферблате, отмечающая изменение пульса.

А затем, сэр, наступила проверка, и машина оказалась права. Мы вышли из кабинета в коридор, где множество других людей по разным поводам ожидали допроса. К тому времени оборванец, как видно, решился на нечто вроде признания. Обращаясь ко мне, он тихо проговорил: «Не могу больше это выносить! Если уж вам непременно надо все знать обо мне…» И тут сидящая на скамье вместе со своими товарками бедно одетая женщина вскочила и закричала, указывая на него пальцем. В жизни своей я не слышал такой зловещей определенности. Крик ее больше походил на вой, и все же каждое слово звучало отчетливо, словно удар колокола. «Отравитель Дэвис! — прокричала она. — Отравителя Дэвиса поймали!»

Другие женщины, большей частью воровки и потаскушки, стали оглядываться с выражением ненависти и злорадства. Даже не знай я этих слов, по одному только потрясенному лицу догадался бы, что так называемый Оскар Райан услышал свое настоящее имя. Однако я не настолько невежествен, представьте себе! Отравитель Дэвис — один из самых гнусных преступников, когда-либо ставивших в тупик нашу полицию. До последнего своего подвига с тюремным надзирателем он, думаю, совершил немало убийств, причем ни разу не попадался; как ни странно, именно потому, что совершал их тем же методом, что и мелкие преступления, за которые привлекался к ответу довольно часто. Собой мерзавец был хорош, породистая скотина… Да он и сейчас такой, в некоторой мере. Он очаровывал какую-нибудь продавщицу или подавальщицу в баре и выманивал у нее деньги. Однако часто он заходил дальше — девушку находили одурманенной с помощью шоколадных конфет или сигареты, а все ее имущество оказывалось украдено. В одном случае девушку нашли мертвой, но преступный умысел доказать не удалось и, что более существенно, так и не получилось найти преступника. Ходили слухи, что он объявился вновь, под другой личиной — на этот раз не брал взаймы, а одалживал деньги бедным вдовам, с такими же плачевными результатами. Вот вам безвинный страдалец и его безвинное прошлое! Позже его опознали еще четыре осужденных преступника и три тюремных надзирателя. Что вы теперь скажете о моей бедной машинке? Ущучила она его или нет? Или, по-вашему, вернее будет сказать, что его ущучили мы с той женщиной?

— Что касается вас, то вы спасли его от электрического стула, — ответил отец Браун, поднимаясь на ноги и неуклюже отряхиваясь. — Вряд ли можно осудить Отравителя Дэвиса за ту давнюю и туманную историю с ядом; что же касается каторжника, который убил надзирателя, совершенно очевидно, что вы поймали не его. Уж в этом-то преступлении мистер Дэвис невиновен.

— Что такое? Почему это он невиновен?

— Помилосердствуйте! — с несвойственным ему оживлением вскричал низенький священник. — Да именно потому, что он виновен в тех, других преступлениях! Что вы за человек такой, не понимаю! Вы, кажется, воображаете, что все грехи хранятся скопом в одном мешке! Можно подумать, тот, кто был скупцом в понедельник, непременно во вторник станет транжирой. Вы говорите, этот человек неделями, месяцами обхаживал несчастных женщин, чтобы выманить их жалкие гроши, пускал в ход снотворное, в крайнем случае яд, а потом и вовсе явился в образе мелкого ростовщика, продолжая все так же мирно и нудно обманывать бедняков. Хорошо, допустим, он все это действительно делал. Но тогда я вам скажу, чего он точно не делал, — он не взобрался на утыканную острыми штырями стену, где расхаживает вооруженная охрана. Он не оставил надпись на стене о своем побеге. Он не задержался в минуту бегства, чтобы оправдаться, ссылаясь на самозащиту, и рассказать всему миру, что не держал зла на беднягу часового. Он не сообщил имя богача, в чей дом отправился с оружием. Он не подписал кровью свои инициалы. Святые небеса, да неужели вы не видите, что между этими двумя людьми нет ничего общего, ни в плохом, ни в хорошем? Я вижу, вы совсем не то, что я. Можно подумать, вы сами совершенно безгрешны!

Изумленный американец хотел было возразить и уже открыл рот, но тут в дверь забарабанили без всяких церемоний, к чему владелец кабинета совсем не привык.

Только что у Грейвуда Ашера мелькнула мысль — не сошел ли, часом, отец Браун с ума; а через минуту он уже готов был поверить, что сам помешался. В его личный неприкосновенный кабинет ввалился человек в омерзительнейших лохмотьях. Засаленная шляпа криво сидела на голове, а глаза — на один из которых был надвинут зеленый козырек из пергаментной бумаги — горели бешеным огнем, словно у тигра. Остальная часть лица была практически неразличима за спутанной бородой и бакенбардами — через них едва пробивался нос, — а ниже был еще намотан драный красный шарф или платок. Мистер Ашер гордился тем, что повидал самых отчаянных головорезов Америки, но такого бабуина в наряде пугала ему видеть еще не приходилось. А главное, за всю свою спокойную жизнь кабинетного ученого он не слышал, чтобы с ним так разговаривали.

— Слушайте, Ашер, старина! — заорало существо в красном шарфе. — Мне это надоело! Не вздумайте играть в кошки-мышки, со мной такой номер не пройдет! Отпустите моего гостя, тогда и я не стану раздувать историю. А задержите его еще хоть на минуту — горько пожалеете! Кое-какие связи у меня имеются!