— А я вам говорю: он у себя, но видеть его нельзя, — проговорил Феннер с возрастающим раздражением. — Что это значит — «убедиться, что он у себя»? Ясно, он у себя. Мы оставили его там пять минут назад и с тех пор не отходим от двери.
— Хорошо, но я хочу убедиться, что с ним все благополучно, — упрямо продолжал священник.
— А в чем дело? — с досадой осведомился секретарь.
— Дело в том, что у меня есть важные, я бы сказал, веские причины сомневаться, все ли с ним благополучно.
— О Господи! — в бешенстве воскликнул Вэндем. — Никак, опять суеверия!
— Я вижу, мне надо объясниться, — серьезно сказал священник. — Я чувствую, вы не разрешите мне даже в щелочку заглянуть, пока я всего не расскажу.
Он в раздумье помолчал, а затем продолжил, не обращая внимания на удивленные лица окружающих:
— Я шел по улице вдоль колоннады и вдруг увидел оборванца, вынырнувшего из-за угла на дальнем конце «Полумесяца». Тяжело топая по мостовой, он мчался навстречу мне. Я разглядел высокую костлявую фигуру и узнал знакомое лицо — лицо одного шального ирландца, которому я когда-то немного помог.
Имени его я не назову. Завидев меня, он отшатнулся и крикнул: «Святые угодники, да это отец Браун! И напугали же вы меня! Надо же вас встретить как раз сегодня». Из этих слов я понял, что он учинил что-то скверное.
Впрочем, он не очень струхнул при виде меня, потому что тут же разговорился.