— Полагаю, старый лорд сочетал редкую образованность с эксцентрическим складом ума, — сказал отец Браун. — Как человек образованный, он знал, что не было никакой папессы Иоанны. Как человеку с чувством юмора, ему нравилось сочинять названия вроде «Змей Исландии», которых также нет в природе. Полагаю, название третьей книги звучит как «Религия Фридриха Великого». Еще одна выдумка. Зачем придумывать названия книгам, которые вовсе не книги? Другими словами, зачем нужен книжный шкаф, который вовсе не шкаф?
— Теперь я понял! — вскричал Вуд. — Выходит, в доме есть потайная лестница…
— И она ведет в комнатку, которую Вуд предложил использовать как лабораторию, — кивнул священник. — Дело не стоило выеденного яйца, а я вел себя как болван. Нас одурачили романтическими бреднями о вымирающих старинных семействах и разрушенных фамильных замках. Как тут обойтись без потайной лестницы, которая ведет в тайник, где во времена гонений прятались католические священники? И я заслужил, чтобы меня туда посадили.
Призрак Гидеона Уайза
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Отец Браун всегда упоминал это дело как самый курьезный пример в теории алиби, утверждающей, что никто, в отличие от легендарной ирландской птицы[91]Ирландская птица, способная находиться в двух местах сразу, персонаж не мифологический, а литературный. Первое ее упоминание приписывается сэру Бойлю Рошу (1743–1807), ирландскому политику и острослову, сказавшему как-то: «Сожалею, что я не птица и не могу быть в двух местах сразу». — Здесь и далее примеч. пер., не может находиться в двух местах сразу. Для начала, Джеймс Бирн как ирландский журналист являл собой ближайшее подобие ирландской птицы и сумел побывать если не в двух местах одновременно, то на двух полюсах общественно-политической жизни в течение двадцати минут. Один полюс располагался в роскошных залах отеля «Вавилон», где три угольных магната собрались с намерением провести локаут и списать его на забастовку. Второй — в кабачке за фасадом бакалейной лавки, где заседал другой триумвират, жаждущий превратить локаут во всеобщую стачку, а стачку — в революцию. Репортер сновал между враждебными станами беспрепятственно, словно новый герольд или дипломатический посланник.
Он застал трех миллионеров в джунглях цветущих растений средь леса коринфских колонн; в золоченых клетках под расписными сводами, куда доставали лишь верхние листья пальм, пели на разные голоса яркие экзотические птицы. Они могли бы с тем же успехом расточать свои трели в безлюдной глуши, а цветы — благоухать в пустыне, ибо бесчувственные дельцы, по большей части американцы, не обращали на них ни малейшего внимания. И здесь, среди лепнины, на которую никто не смотрел, птиц, которых никто не слушал, пышной обивки и величественной архитектуры, три шахтовладельца говорили о том, что залог успеха — рачительность, бережливость и самоограничение.
Один говорил меньше других и лишь смотрел зоркими неподвижными глазами через пенсне, и его улыбка под черными усиками очень напоминала презрительную усмешку. То был знаменитый Якоб П. Штейн, и он открывал рот, лишь когда имел что-нибудь сказать. Старый Гэллап из Пенсильвании, грузный, с почтенной сединой проповедника и лицом кулачного бойца, напротив, говорил много. Он был настроен добродушно и отчасти уговаривал, отчасти запугивал третьего собеседника, Гидеона Уайза, сухопарого старика с козлиной бородкой, одетого так, как одевается любой его соотечественник-фермер с Центральных равнин. Они спорили, и далеко не в первый раз, что лучше: объединиться или конкурировать. Старый Уайз с упорством старого американского поселенца держался за старый индивидуализм (мы в Англии сказали бы, что он принадлежит к Манчестерской школе), а Гэллап убеждал его отказаться от соперничества и создать всемирный синдикат.
— Вы все равно к этому придете, старина, рано или поздно, — добродушно говорил Гэллап, когда к ним подошел Бирн. — Так устроен нынешний мир, мы не можем вновь стать кустарями-одиночками. Нам надо действовать сообща.
— Если позволите, — спокойно произнес Штейн, — я бы сказал, что сейчас есть нечто поважнее совместных экономических действий. Мы должны быть вместе политически, вот почему я пригласил сюда мистера Бирна. В политике нам необходимо объединиться хотя бы потому, что наши враги уже объединились.