— Если бы она увидела почтенного Хорнера, — закончил отец Браун, — она бы сразу узнала совсем не почтенного Хенкина. Вот и все об этой сельской идиллии. Видите, я сдержал обещание, показал вам то, что пострашнее мертвого тела, даже если мертвый — отравлен. Шантажист, одетый священником, — чем не достопримечательность? Живой — мертвее мертвеца.
— Да, — сказал врач, устраиваясь поудобнее, — чем с ним, я предпочел бы знаться с мертвым телом.
Маска Мидаса
Пер. Т. Чепайтиса
У маленькой лавочки стоял человек, неподвижный, как деревянный шотландец у старомодной табачной лавчонки. Было трудно поверить, что кто-то может столь терпеливо стоять снаружи, кроме самого лавочника; но между лавочником и лавочкой было почти гротескное несоответствие. Лавочка была одним из тех восхитительных скоплений хлама, которые так восхищают детей и мудрецов, словно это — сказочная страна, хотя люди с более скромным и опрятным вкусом не отличат ее от мусорной кучи. В минуты гордости она именовала себя лавкой древностей, хотя чаще ее именовали лавкой старьевщика, особенно — среди тупоголового и суетливого люда, обитающего в промышленном порту. Перед теми, кто любит подобные вещи, излишне разворачивать историю ее сокровищ, самые драгоценные из которых не могли принести практической пользы. Крошечные кораблики в полной оснастке неслись на всех парусах в пузыре из стекла или какой-то странной восточной резины; снежный вихрь кружился в стеклянных шарах; огромные яйца, наверное, отложила доисторическая птица; странные бурдюки полнились скорее всего не вином, а ядом; причудливое оружие, причудливые инструменты и прочее в том же духе все глубже и глубже погружалось в пыль и хаос. Стоять у подобной лавочки впору величавому еврею в длинных одеяниях араба или какому-нибудь цыгану бронзовой тропической красы, увешанному золотом и медью. Но страж был совершенно иным — стройным, бодрым, в чистой одежде американского покроя, с длинным, довольно резким лицом, часто встречающимся у американских ирландцев. Лихо заломленный стетсон был надвинут на один глаз, вонючая питтсбургская сигара торчала под острым углом из уголка губ. Если б у него в набедренном кармане был еще и автомат, те, кто глазел на него, не удивились бы. Имя, туманно начертанное над его лавкой, гласило «Денис Хара».
Впрочем, глазевшие на него оказались важными птицами; важными даже для него, хотя никто бы не сказал этого по его суровым чертам и угловатой небрежности позы. Самой выдающейся из птиц был полковник Граймс, старший констебль графства, длинноногий мужчина с продолговатой, как дыня, головой. Те, кто хорошо его знал, ему доверяли, но среди своих он не пользовался популярностью, ибо упрямо стремился быть полицейским, а не сельским джентльменом, другими словами — грешил тем, что предпочитал констебльство графству. Эта эксцентричность усилила природную неразговорчивость; и даже для хорошего сыщика он был непривычно тих и скрытен, когда речь заходила о его планах и находках. Двое его товарищей, хорошо его знавшие, были тем более удивлены, когда он остановился перед человеком с сигарой и обратился к нему громким, ясным голосом, который от него редко приходилось слышать:
— Честно скажу вам, мистер Хара, мои люди получили сведения, которые дают мне право сделать у вас обыск. Надеюсь, необходимость эта отпадет, но должен предупредить, что за вами установлено наблюдение и мы пресечем любые ваши попытки покинуть это место.
— Что, решили купить мои кораблики в пузырях? — спокойно осведомился Хара. — Нет, полковник, я не собираюсь ограничивать вашу славную и свободную конституцию, а то бы усомнился, что вы вот так запросто вломитесь в мой невзрачный домишко.
— Поверьте, я не лгу, — отвечал полковник. — Собственно, я направляюсь к двум мировым судьям, чтобы они подписали ордер.
Двое, пришедшие с констеблем, удивились, хотя и по-разному. Инспектор Белтейн, крупный, темноволосый мужчина, неповоротливый, но надежный, явно растерялся, когда его шеф быстро двинулся по улочке. Третий был невысокий человечек в круглой черной шляпе священника и сам по-священнически круглый и черный. Лицо его, тоже круглое, до сей поры казалось сонным, хотя он нет-нет да поглядывал на старшего констебля. Теперь в его глазах засветилось не столько удивление, сколько что-то вроде новой мысли.