* Ibid. P. 265-268.
______________________
По справедливому замечанию Монтескье, говорит далее Берк, мудрость древних законодателей проявлялась особенно в распределении граждан по классам. При такой задаче надобно всмотреться в условия и привычки гражданской жизни, в то, что составляет как бы вторую природу, которая, видоизменяя определения первой, производит новые сочетания и установляет многообразные различия между людьми. Надобно привести это разнообразие к единству и указать каждому лицу подобающее ему место в общем теле. Эти частные связи дают самому государству более прочности и постоянства и воздвигают сильнейший оплот против деспотизма. Но французские метафизики пренебрегли всеми уроками опыта; они смотрели на людей как на простые единицы, имеющие все одинаковое значение. Они все слили в одну безразличную массу, которую потом распределили на множество бессвязных тел. Результатом будет то, что "если настоящая республика падет, то с нею вместе падут и все гарантии умеренной свободы, ибо все косвенные сдержки, умеряющие деспотизм, окончательно устранены, так что если монархия снова получит полное преобладание во Франции под этою или другою династиею, она будет, вероятно, самою произвольною властью, какая когда-либо являлась на земле. Это значит играть отчаянную игру"*.
______________________
* Ibid. P. 273-275.
______________________
Затем Берк переходит к устройству центральных властей. Он указывает, прежде всего, на то, что собрание во Франции совершенно полновластно в законодательстве; что оно не знает никаких сдержек и границ, ни юридических, ни даже нравственных. Нет ни основных законов, ни установленных правил, ни уважаемых обычаев. Во французской конституции нет даже того, что составляет первую потребность всякой благоустроенной демократии - верхней палаты или сената. Единое собрание поставлено рядом с исполнительною властью, пример, доселе невиданный в истории. Самые монархи нуждаются в постоянном совете; в республиках же это составляет самую их сущность. Тут более всего необходимо посредствующее тело, стоящее между верховною властью народа и простым исполнением*. С другой стороны, исполнительная власть лишена всякой действительной силы и остается простою декорациею. Король для того, чтобы быть настоящим королем, должен иметь некоторую независимость; здесь же у него отняты все права. Он не имеет права войны и мира; он не является источником правосудия. В сущности, он остался только начальником полицейских служителей, тюремных сторожей и палачей. Облеченный исполнительною властью, он должен исполнять не законы, что было бы свойственно его сану, а приказания собрания, в котором притом ни он сам, ни его министры не имеют права голоса. Поставленный на высоту, на которой он должен быть окружен почетом и уважением, он лишен всяких средств приобрести влияние и привязать к себе подчиненных. Он не может раздавать никаких наград; он столь же мало является источником чести, как источником правосудия. Такое состояние презрения не есть положение, приличное монарху; от бессилия нельзя требовать действий власти. Лучше уже было избавиться от него совершенно. Между тем эта мнимая власть стоит громадных сумм; для чего же она существует? Скажут, что надобно было ее сохранить для удовлетворения устарелых предрассудков. Но если сила обстоятельств не позволяла ее уничтожить, то следовало сделать из нее полезное для государства орудие, а не превращать ее в машину, которая не стоит масла, употребляемого на подмазку ее колес**.
______________________
* Ibid. Р. 286-288.
** Ibid. Р. 286-295.