* Ibid. 1-eme partie. P.77-83; 2-eme partie. Ch.IV.
______________________
Затем Пейн переходит к сравнению новой французской конституции с английскими учреждениями. Первая идет рациональным путем: она дает право голоса всякому, кто платит ничтожную подать; число представителей каждого округа назначается сообразно с количеством избирателей. В Англии, напротив, как право голоса, так и число представителей определяются самыми странными и бессмысленными постановлениями, обыкновенно хартиями, которые короли раздавали для упрочения своей власти. Далее, французская конституция требует, чтобы собрание возобновлялось ежегодно, она запрещает депутатам получать пенсии и места от исполнительной власти. В Англии все клонится к тому, чтобы дать королю средства подкупать представителей. Во Франции право войны и мира принадлежит народу, в Англии оно предоставлено короне. Французская конституция уничтожает титулы и дворянство, возводя всех в достоинство человека; этим устраняется разом все зло, которое влечет за собою существование аристократии. Это зло, говорит Пейн, не ограничивается тем, что пустым игрушкам придается важное значение - явный признак детского состояния общества; оно идет гораздо глубже. 1) Аристократ держится только правом первородства, т. е. несправедливостью в семействах, где все дается одному, а остальным не достается ничего; 2) через это в лицах, пользующихся таким преимуществом, уничтожаются понятия о справедливости, а потому они менее всего способны быть законодателями; 3) самая мысль о наследственных законодателях столь же нелепа, как было бы, например, учреждение наследственных математиков или поэтов; 4) сословие, не ответственное ни перед кем, не заслуживает ничьего доверия; 5) аристократия есть последствие варварского быта, основанного на завоевании, она унижает человека, подчиняя его личному владычеству другого; 6) она ведет к вырождению сословия, ибо известно, что всякая малочисленная ветвь, оторванная от общего ствола, лишается силы, поэтому величайшие люди всегда выходили из демократии. Все эти невыгодные последствия аристократического правления, устраненные во Франции, в полной силе сохраняются в Англии. Далее, французская конституция преобразовала духовенство и объявила полную свободу вероисповедания. В Англии низшее духовенство бедствует, в то время как высшее пользуется несметными богатствами; вместо свободы здесь господствует терпимость, которая в сущности не что иное, как скрытая нетерпимость; наконец, здесь сохраняется главный источник зла, именно связь между церковью и государством. Все религии по своей природе кротки и согласны с началами нравственности; нетерпимыми они становятся единственно вследствие противоестественной связи своей с государством. Отсюда инквизиция и казни. Как вредно это действует на народ, можно видеть из примеров Испании и Франции: в первой соединение церкви с государством произвело всеобщее обеднение, во второй отмена Нантского Эдикта изгнала из страны значительные отрасли промышленности. Наконец, хотя и во Франции и в Англии исполнительная власть вручается королю, но французская конституция рассматривает королевский сан как должность, верховность прямо приписывается народу, который считается источником всякой власти; законодательная власть ставится выше исполнительной и закон выше короля. В Англии, напротив, монархия произошла от завоевания и носит на себе все следы своего происхождения. Поэтому здесь король признается источником всякой власти и всех почестей, самые права народа дарованы короною в виде привилегии*.
______________________
* Paine. Droits de l'homme. 1-eme partie. P. 83-126.
______________________
Пейн и тут подробно разбирает вопрос о наследственности престола. Это была единственная статья французской конституции, которой он не мог одобрить. Эту часть своего сочинения он посвящает, как он сам говорит, не Берку, а Сиэсу, с которым у него происходил спор по этому предмету.
Сиэс, один из главных деятелей в Учредительном Собрании 1789 г., был вполне проникнут индивидуализмом XVIII века. Его брошюры и записки были резким и смелым приложением этих начал к тогдашнему быту Франции. В "Опыте о привилегиях" ("Essai sur les Privileges"), так же как и в знаменитом своем памфлете "Что такое третье сословие?" ("Qu'est се que le Tiers-Etat?"), он восставал против всяких общественных преимуществ, требуя всеобщего равенства прав с подчинением всех граждан единому закону. Вместе с тем он развивал теорию народного полновластия, выводя общежитие из добровольного соглашения свободных людей и рассматривая общую волю как совокупность частных воль, налагающих сами на себя закон. Идя более сознательным путем, нежели материалисты, Сиэс с негодованием отвергал попытки основать нравственность и политику на опыте. Истинная политика, по его мнению, должна смотреть не на то, что есть, а на то, что должно быть; она должна выводить общественное устройство не из преданий, завещанных прошлым, а из прав, указанных разумом. В "Признании и разумном изложении прав человека и гражданина" ("Reconnaissance et exposition raisonnee des droits de l'homme et du citoyen") Сиэс хотел философски оправдать знаменитый акт, которого он был одним из главных составителей. Так же как Пейн, он исходил от того начала, что два человека, будучи одинаково людьми, пользуются в одинаковой степени правами, вытекающими из человеческой природы. Поэтому всякий имеет неотъемлемое право располагать своим лицом и имуществом, насколько это не вредит другим. Эти права не могут быть нарушены без насилия и несправедливости. Сила не рождает права. Единственным основанием какой бы то ни было обязанности для человека есть добровольно принятое им на себя обязательство. В общество люди вступают как свободные лица, как равные товарищи для взаимной пользы. Становясь членом союза, человек не жертвует частью своей свободы, ибо и прежде он не имел права вредить другим, он ищет только ограждения ее от насилия. Следовательно, общежитие не стесняет свободы, а напротив, расширяет и обеспечивает ее, признавая права человека и гражданина, устраняя всякие препятствия и нарушения этих прав, наконец, защищая равенство прав против естественного, но вредного влияния неравенства средств. Для осуществления этой цели нужно политическое устройство, которое, будучи основано на товариществе, должно исходить из совокупной воли всех членов. Равенство политических прав столь же священно, как и равенство прав гражданских. И здесь всякая привилегия несправедлива, ненавистна и противоречит истинной цели общества. Все общественные власти без различия могут проистекать единственно из воли народной. Никакая должность не может сделаться собственностью облеченного его лица; это не более как поручение, возложенное на него народом. Полное отчуждение здесь немыслимо, ибо воля неотчуждаема, и народ не может отказаться от права думать, хотеть и действовать за себя. Он может только временно поручить власть доверенным людям; доверие же всегда свободно. Отсюда ясно, что общественная должность не есть право, а обязанность, возложенная на известное лицо для общественной пользы. Поэтому все должностные лица ответственны за свое поведение.
Из этого правила Сиэс делал, однако, одно исключение, именно в пользу короля, который всегда остается безответственным. Лицо его признается священным и неприкосновенным. Сиэс оправдывал это исключение историческим опытом. "Если у меня спросят мое мнение насчет наследственного права, - говорил он, - то я отвечу без колебания, что в здравой теории наследственная передача власти и должности никогда не может согласоваться с правилами истинного представительства. В этом смысле наследственность есть столько же нарушение принципов, сколько и оскорбление общества. Но взглянем на историю всех монархий и всех выборных княжеств: есть ли хоть одно, в котором избрание не было бы хуже передачи престола по наследству?" Пейн, приводя эти слова, взялся доказать, что наследственность во всяком случае есть зло.
Во-первых, говорит он, наследственная власть есть насилие будущим поколениям. Если никто не имеет права навязать другому свою волю, то и настоящее поколение не может связать таким образом потомство. Это тем более справедливо, что как скоро человек умер, так вместе с ним исчезает и его право. Во имя какого же начала можно вообразить себе, что лица, еще не существующие, могут быть связаны волею лиц, давно переставших существовать? Всякая наследственная власть есть, следовательно, по существу своему тирания. Она означает, что человеческий род есть имущество, которое может переходить по наследству, ибо получить в наследство правительство значит получить в наследство управляемый народ, как будто это - стадо животных*.