* Ibid. Liv. IV.
______________________
Вообще, фактическая разработка предмета составляет самую слабую сторону творения Вико. Притом он устремил свое внимание преимущественно на классическую древность, новой истории он коснулся самым поверхностным образом. Поэтому он гораздо более осветил начало истории, нежели дальнейший ее ход. О мифических и героических временах, несмотря на скудость критических средств, у него рассеяно множество блистательных мыслей; все, что он говорит о временах позднейших, не имеет цены. Сам закон развития, им выведенный, далеко не удовлетворяет требованиям науки. Принятый им круговорот опять представляет более отвлеченную схему, нежели живое понимание действительности. Очевидно, Вико видел в этом круговращении непременное требование разума, но он не умел приложить это начало к явлениям. Он хватался за всякий повод свести конец с началом, а из этого выходили разнородные заключения; завершением развития является то монархия, то аристократия, то союз государств, то, наконец, Божество, хотя вовсе не в виде теократического правления. Притом это совпадение конца с началом, которое должно составить из истории нечто цельное, прилагается у него только к отдельным народам или цивилизациям, а отнюдь не ко всему человечеству. В средние века в силу непонятного закона весь процесс начинается сызнова, без всякой связи с предыдущим.
Несмотря, однако, на эти весьма существенные недостатки, заслуга Вико остается огромною. Мы можем оценить ее, сравнив его труд с другими, предшествовавшими и современными ему попытками построить философию истории. Боссюэ первый из писателей Нового времени старался изобразить общий исторический ход человечества. Он выводил исторические события не из случайного сцепления обстоятельств, а из коренных свойств народов, из их характеров, нравов, учреждений. Это был бесспорно значительный шаг вперед. Но общего закона развития он даже не пытался вывести, а довольствовался тем, что возводил частные причины явлений к общему плану Провидения, указывая на руку Божию в событиях истории. Само понятие о развитии не существовало для Боссюэ, оно явилось только у писателей XVIII века. Французская индивидуальная школа положила его в основание своих исторических воззрений, но она понимала развитие только как внешнее совершенствование и выдавала все старое за произведение произвола, насилия и обмана. Вико, напротив, первый высказал мысль, что народы развиваются из самих себя, на основании внутренних законов, истекающих из человеческой природы. Этот закон внутреннего развития, выведенный нравственною школою, был указан и Лейбницем. Он составлял самую сущность миросозерцания великого германского философа. Поэтому у немецких мыслителей второй половины XVIII века мы встречаем продолжение мыслей, высказанных Вико. Но между тем как последний смотрел более на начало и видел у всех народов повторение одного и того же закона, немцы обращали свои взоры на конец и старались постигнуть общую связь, соединяющую все народы в историческом их движении. Перед ними открывалась бесконечная перспектива совершенствования человеческого рода во имя нравственных начал. Лессинг писал о нравственном воспитании человечества, которое должно завершиться будущим евангелием, Гердер ставил целью человеческому роду развитие собственной нравственной природы, или человечности. В первый раз история была понята как движение единого духа, для которого отдельные народы составляют только различные ступени развития. Со всем тем и это направление было недостаточно. Нравственная школа стояла на односторонней почве, а потому могла вывести только односторонний закон развития, по которому человечество в своем нравственном совершенствовании движется прямою нитью от низшего состояния к высшему с неопределенною целью, отстоящею от него в бесконечной дали окончательно даже в будущей жизни. Вследствие того в этой системе многие явления должны были оставаться непонятными. Чтобы восполнить этот недостаток, надобно было к закону внутреннего развития присоединить закон сочетания противоположностей. Тогда история должна была представлять уже не прямолинейное движение одного элемента, а отношение различных элементов между собою с возвращением их к точке исхода вследствие совпадения высшего единства с первоначальным. Это тот круговорот, который Вико прозревал в смутных чертах, но который окончательно мог быть выяснен только идеальною школою.
III. ИНДИВИДУАЛИЗМ
l. Локк
Мы видели у демократов XVII века стремление построить государство на начале личной свободы. Это направление, вечно присущее человеческой мысли и составляющее необходимое проявление одной из существенных ее сторон, не имело, однако, прочных философских оснований у этих писателей. Чтобы дать ему все то развитие, к которому оно было способно, надобно было более глубоким анализом проникнуть в природу человека как разумного существа и, отправляясь от неотъемлемо принадлежащего ей элемента личной свободы, вывести оттуда коренные начала государственной жизни. Это сделал Джон Локк, который является, таким образом, завершителем всего предшествующего движения либеральных идей и вместе с тем истинным основателем индивидуальной школы. В 1689 г. Локк издал знаменитый свой "Опыт о человеческом понимании" ("Essay on Human Understanding"), который положил начало теории сенсуализма. В том же году он напечатал и свой "Трактат о правительстве" ("Treatise on Government"), в первой части которого он опровергал учение Фильмера, а во второй излагал свои собственные взгляды на происхождение и устройство государственной власти. Последнее сочинение должно остановить на себе наше внимание; но прежде нежели мы займемся его разбором, необходимо бросить взгляд на Локкову теорию познания, которая объясняет многое в его политических воззрениях и в его методе.
Локк отверг учение о прирожденных человеку идеях, которые признавались как схоластиками, так и картезианцами. Последователям этой теории он возражал, что если бы у человека действительно были подобные идеи, то они одинаково сознавались бы всеми; они были бы столь же ясны для ребенка, как и для взрослого. Между тем мы видим, что именно отвлеченные аксиомы, которые всего более считаются прирожденными истинами, всего менее сознаются детьми и вообще людьми неразвитыми. Они являются в человеке уже плодом значительной умственной работы, гораздо позднее, нежели непосредственное знание вещей. Ясно, следовательно, что начало познания лежит не в отвлеченных понятиях, а в наблюдении над частными явлениями, из которых извлекаются уже общие идеи. Все человеческое познание основано на опыте, отчасти внешнем, который дается нам внешними чувствами, отчасти внутреннем, который приобретается путем рефлексии или наблюдения над действиями собственного нашего ума. Все наши простые понятия добываются тем или другим способом, сложные же составляются из сочетания простых. Вся деятельность разума ограничивается тем, что он усматривает согласие или несогласие получаемых извне представлений. Самое точное познание дается непосредственным сличением, но последнее не всегда возможно: нередко приходится сопоставлять представления более или менее отдаленные, которые не могут быть прямо сличены одно с другим. Тогда разум ищет между ними посредствующих звеньев, через которые он может произвести требуемое сравнение. В этом заключается вся наука. Отсюда следует, что наше знание вещей весьма ограничено. Того, что лежит в основании явлений, субстанций мы вовсе не знаем. Наши понятия о субстанциях не что иное, как сочетания различных наблюдаемых нами свойств, которые мы все приписываем неизвестной нам сущности. Поэтому все наши видовые и родовые понятия, насколько они относятся к субстанциям, означают лишь номинальные, а отнюдь не реальные сущности.
Таким образом, Локк возвратился к теории средневековых номиналистов. После неудачной попытки Гоббса он снова старался утвердить на основании философского анализа мысли ту методу, на которую Бэкон голословно указывал как на единственный истинный путь к познанию. Но самый этот анализ еще раз доказывал всю односторонность этого воззрения. Собственная теория Локка противоречит принятым им началам. Из его системы очевидно следует, что всякое познание должно идти опытным путем, от частного к общему. А между тем он приходит к совершенно противоположному заключению. Локк хорошо видел, что наведением мы не получим ни понятия о Боге, ни нравственных начал, а в его глазах это были самые важные предметы для человеческого размышления. Он видел также, что математика достигает совершенно точного и достоверного знания, идя вовсе не опытным путем. Поэтому он искал способа сочетать достоверность умозрительных выводов с происхождением всех понятий из опыта. Этот способ он нашел в различии между субстанциями и признаками, или видоизменениями (modi). Субстанций, по его теории, мы не знаем, но признаки нам известны, и, отвлекая их от предметов, мы можем составляемые таким образом понятия сближать между собою, усматривать их согласие или несогласие и делать отсюда общие выводы. Такое познание будет совершенно точно и достоверно, ибо оно относится не к самим вещам, а к понятиям, составленным собственным нашим разумом. Мы не утверждаем, что вещи имеют именно такие свойства, а говорим только, что если они устроены сообразно с нашими понятиями, то они должны иметь свойства, вытекающие из этих понятий. Так, например, из общего понятия о треугольнике мы выводим необходимые его свойства и утверждаем что всякий раз, как вещь будет устроена наподобие треугольника, она должна иметь эти свойства. То же самое относится и к нравственным началам, которые способны получить такую же достоверность, как математические истины. Таким образом, если наши понятия о субстанциях представляют только номинальную их сущность, то наши понятия о признаках представляют, напротив, самую их реальную сущность, ибо они означают не действительные вещи, а лишь понятия, составляемые нашим разумом, в которых мы усматриваем согласие или несогласие и на этом основании делаем достоверные заключения. Отсюда возможность познания всеобщих и вечных истин, которое расширяет наш кругозор, тогда как наблюдение частностей всегда остается весьма ограниченным.
Вся эта теория Локка грешит коренным противоречием. Все человеческое познание выводится из опыта, а между тем в результате выходит, что высшее познание вовсе не опытное, а умозрительное. Разум составляет себе известные понятия и делает из них общие выводы совершенно независимо от вещей. Это предполагает, что понятия разума не суть только представления внешних предметов или сочетания различных наблюдаемых нами чувственных свойств, но имеют свою внутреннюю сущность и свои необходимые законы, которые можно исследовать независимо от внешнего мира, - положение, идущее наперекор всей теории чувственного познания. Мир мыслей, который сначала являлся только бледным отпечатком чувственных впечатлений, вдруг оказывается высшею областью, которая раскрывает нам не только случайные явления, но вечные истины, не доступные опыту. Это противоречие неизбежно вытекало из самой односторонности положенных в основание начал. Чтобы быть последовательным, надобно было ограничиваться исследованием фактов, а не строить системы. Как же скоро требовалось последнее, так волею или неволею приходилось прибегнуть к умозрению. Теория Локка признает за разумом только способность сравнивать между собою и затем связывать и разделять полученные извне представления. Но здесь упускается из виду, что разум может действовать единственно на основании собственных, присущих ему законов, которые и указывают ему на связь предметов. Сознание же этих законов и есть умозрение, которое таким образом берет свое начало не извне, а из самого разума. Это нечто более, нежели внутренний опыт, т.е. наблюдение над внутренними фактами, которое опять дает нам только случайные, разрозненные и непонятные явления. Это самосознание единого разума, т.е. сознание им необходимых своих законов и требований, которые вместе с тем суть вечные истины, лежащие в основе всякого бытия. Локк исходил от отрицания прирожденных идей, но так как те частные элементы, от которых он отправлялся, не могли дать ему необходимых начал познания, то он принужден был прибегнуть к извороту, несогласному с коренными его положениями, и вместо признаваемого им опыта подставить отвергаемое им умозрение. В сущности, вся теория Локка не что иное, как одностороннее умозрение. Это точка зрения не фактических исследователей, а спекулятивных философов, которые полагают частные начала в основание своих систем. Так как нет возможности, строго проводя эти начала, добыть общее из частного, то все они неизбежно впадают в непоследовательность, и Локк более, нежели другие. Он крепко держался понятий, которые не даются опытом, а потому принужден был постоянно пополнять пробелы своей системы совершенно произвольными предположениями.