-- То-то!.. Да... Так, может быть, ты отложишь до завтра?
-- Надо ехать, отец!.. Все равно уж... Скорее. Сегодня в ночь.
-- Ну, Бог с тобой! как хочешь... да! Денег тебе надо. Вот, возьми четвертную!
-- Много. Довольно пятнадцати.
-- Ну, ну! Полно! Что гордиться? Все-таки я тебе -- отец, не чужой... бери, бери! А то в конец обидишь меня... Умру, -- все ваше будет.
-- Я рассчитываю получить... Вышлю тебе.
-- Нет, уж, пожалуйста, не делай этого!.. Какие с отцом счеты?! Зачем гордиться!..
Васильевна ходила с заплаканными глазами. Она жалела Григория и думала, что его все обижают. Она несколько раз принималась на кухне плакать и причитать, но, появляясь в комнатах, не подавала виду: она помнила, как Сергей Петрович закричал "марш", когда она пожалела Григория Петровича. А Григорий Петрович -- мягкий, сердце у него ласковое и всякий его может обидеть, а заступиться некому, -- нет родной матери...
В семь часов у крыльца стояла уже запряженная в кошевку маленькая лошадка, и когда она, потряхивая головой, рассыпала колокольчики, то и у старика, и у Сергея, и у Григория вздрагивало сердце и делалось грустно, грустно. Они пили вместе последний чай.
-- Я тебе налью еще стаканчик? -- говорил старик, оттягивая минуту разлуки.