А назначит "солельщицей" -- хуже того. В "выходах"[104] -- холодно, а в ямах -- и еще холоднее... Стоишь на дне, а сверху рыбу кидают... Каждую рыбину надо уложить к месту, одна к другой, чтобы "звезда" выходила... Тысячу раз нагнись да разогнись. Как один порядок уложишь, -- "засола" сыпанет солью, как градом. Под ногами соленый рассол; он через поршни[105] и чулки проходит; ноги чешутся, так бы, кажется, всю кожу ободрала... А как штаны еще старые попадут, с распоротыми швами или заплатами, -- совсем смерть! Сил никаких нет; зудит, так зудит, что и жизни не рада!.. Сверху лицо и шею колет соль крупная, а снизу зудит. Спинушка совсем онемеет, а пальцы коченеют да болят... И так со свету до ночи; в горячее время только чуть-чуть пообедать дадут да спину расправить...

Работай, как одер[106] какой, а во всю путину, с вычетами да расходами, больше трешницы -- много-много пятерки -- никогда не останется... Да еще потрафляй всем: и управляющему, и приказчику, и рыбному смотрителю, и всякому стрекулисту, если тебя Господь баской[107] уродил...

Немудрено к такой работе и всякую охоту потерять.

"Хуже не будет, -- думала Авдотья, променяв рыбный промысел на другой. -- Вся разница в том, что там ни днем, ни ночью спокою не знаешь, силушку всю потеряешь и заработку грош получишь, а здесь слободно, легко, да и копеечка всегда есть... А что касается "греха", так там ведь еще хуже: теперь хоть по своей воле, а там..."

Скоро Авдотья хороший дипломат[108] себе купила, башмаки и зонтик, стала белым шелковым платочком накрываться.

Митьку своего она совсем забросила, хотя деньги аккуратно каждый месяц отдавала приходившей за ними старушонке и даже сама вызвалась еще рублик накинуть. Конечно, теперь Митька совсем лишний, -- только помеха одна. Но однажды на Авдотью тоска напала. Она взяла извозчика и поехала Митьку повидать... Такой стих, видно, нашел: ревела, ревела... Взяла мальчонку к себе на квартиру, только ненадолго. Скоро тоска у нее прошла, Авдотья опять повеселела, и опять Митька не надобен стал... Больно хлопот с ним много. Только две недели безо дня и прожил тогда Митька у матери.

Отвезла его она опять к той же старушонке, которая его раньше воспитывала...

-- Что, матушка, нешто надоел он?

-- Да уж так... Пущай у тебя живет.

-- Знамо, так!.. Только он ведь уж большенький... Ему три годочка, четвертый... Маловато будто трешницы-то, барыня...