-- Тинтиратуры достаточно! Лазай скорей! -- говорил он, запирая воду, и опять садился к окну. А Митька залезал в ванну и начинал бултыхаться...
То сядет, то ляжет, то вытянет ноги во всю длину панны и начнет хлопать себя ладонью.
-- А ты не брызжи! Эк тебя!.. -- добродушно ворчит дядя Иван.
Но Митька пропускает мимо ушей ворчливые замечания доброго дяди Ивана.
-- Давно померла мать-то? -- спрашивал дядя Иван после небольшой паузы.
-- Давно уж... по осени, -- беспечно отвечал Митька, поднимая кверху обе ноги.
-- Захворала что ли?
-- От спичек... Наелась спичек... Ее потрошили...
-- Вот ведь грех какой! Господи Боже мой... -- шептал дядя Иван и начал припоминать... Осенью действительно привозили к ним в мертвецкую какую-то бабу и действительно ее резали и открыли, что она отравилась спичками... Должно быть, это и была Митькина мать. "А между прочим, кто их знает... Много их ноне спички едят, и многих режут", -- заключил он свои размышления.
Утопая в блаженстве, Митька уже нисколько не интересовался своей родословной и давно перестал думать и о маманьке, и о Теребиловке, а добрый дядя Иван вполне заменил ему глухого и слепого дедушку.