Нельзя сказать, чтобы Митьку пришлось упрашивать и ободрять: он довольно проворно приблизился к барыне и очень просто вырвал у нее из рук протянутый пирожок и апельсин. А потом без всяких чувств видимой признательности пошел прочь, пряча апельсин за пазуху, а пирожок в рот.
-- Постой! Куда же ты?..
Но Митька, словно боясь, чтобы барыня не передумала и не потребовала апельсина обратно, прибавил шагу и даже не обернулся...
Митька смекнул, что барыня -- добрая, и каждый четверг во время приемов посетителей выходил нарочно в коридор и гулял, болтая длинными рукавами больничного халата. Он поджидал барыню... И не напрасно: та всегда приносила ему каких-нибудь лакомств, булочек...
Так проходили в полном довольстве дни за днями. Митька привык к больнице, полюбил ее и чувствовал себя как в раю... Комнаты большие, светлые и теплые; одет хорошо и чисто; всегда сыт; постель мягкая, поят чаем по праздникам, а по четвергам приносят гостинцев, по субботам веселая ванна. Это ли еще не рай после жизни в грязном омуте, в обществе грязных и пьяных людей, жизни впроголодь, жизни без радости, без привета -- жизни, сплошь состоявшей из нужды, горя и лишений?..
Да, для Митьки здесь был настоящий рай!
Однажды в субботу, когда Митька бултыхался в ванне, а дядя Иван сидел у окна и по обыкновению философствовал на тему: "Вот она, жисть-то наша!" -- в комнату зашел сторож сыпной палаты No 3 Петруха, бывалый человек, из отставных бомбардиров[118]...
-- Что, Митька, скоро, поди, выпишут тебя, пострела! -- спросил он.
-- Я не пойду, -- ответил Митька и перестал бултыхаться.
-- Опять, значит, облачат тебя в твои отрепья, дадут коленкой, и -- с Богом! Откуда пришел...