Марья Гавриловна была замечательна в том отношении, что заменяла для горожан местный орган гласности, какой-нибудь "Сердянский Листок". Марья Гавриловна знала решительно все выдающееся в городской жизни: от нее можно было узнать, что вчера в садике произошло объяснение в любви между секретарем полиции и дочерью полицейского надзирателя, что почтмейстер Мямлил получил от супруги своей туфлей по физиономии, что у лавочника Пудикова родились двойни, а мировиха сшила себе "бордо", что Тычкин влепил Наденьке Недоносковой "безешку", а жене землемера сказал что-то двусмысленное и т. д., и т. д.
Понятно, что при таком "всеведении и вездесущии" Марья Гавриловна была общим другом нашего женского общества, и что без нее не обходился ни один скандал в городе. Марья Гавриловна успевала каждодневно обегать все "культурные дома", у всех напиться чаю, всем посплетничать и собрать материал для следующего "номера".
Марья Гавриловна была полная старая дева, но чем более полнела и старела, чем более, так сказать, "матерела", -- тем сильнее жаждала замужества и надеялась, что вот-вот... Каждые "святки" она гадала, и каждый раз ей выходило, что нынче она выйдет замуж. Она уверяла, что видела в зеркале и своего "суженого-ряженого": судя по всем описаниям его, жертвою Марьи Гавриловны должен был сделаться наш бедный доктор Петр Петрович, который, кстати сказать, не переносил даже ее голоса и всегда впадал в какой-то столбняк в присутствии этой невесты неневестной.
-- Петр Петрович! Что это вы сегодня такой грустный, томный? -- скажет, бывало, Марья Гавриловна, вскинувши на доктора полные "безумной страсти и тоски" взоры.
-- Тошнит-с, Марья Гавриловна... -- буркнет тот, покусывая свою бородку.
-- Ах, бедненький! Ha-те вот... у меня есть мятные лепешечки... Я люблю их сосать...
-- Не сосу, Марья Гавриловна.
-- Ах, какой гадкий! Да вы попробуйте!.. Сейчас же во рту холодок будет, кисленько так...
-- И так кисло, Марья Гавриловна.
-- Ах, да вы, верно, влюблены? -- вот и тоскуете!.. Ну, скажите, -- в кого?.. А?..