Курсистки делают друг другу большие глаза. Потом дружный веселый хохот и остроты на счет Касьянова:
– Касьянова-то и не заметили!..
– Я, кажется, вполне приличен, медам распорядительницы…
Наверху хор студентов пропел три раза «Гаудеамус», и гром апплодисментов, грохот передвигаемых стульев и хаос отдаленного говора сотен голосов возвестил об окончании концерта… Скоро сверху полился плавный и задорный вальс. Начались танцы.
«Мертвецкая» ожила: сюда схлынула вся демократическая публика и заняла все столы, стулья, подоконники… Зазвонили стаканы, захлопали пробки, и к чёрту полетел всякий порядок… Говор, смех, споры… Кто-то уже затягивает «Дубинушку»:
«Много песен слыхал я в родной стороне, Не про радость, а горе там пели, Но из песен из тех в память врезалась мне Одна песнь про родную дубину-у…»
И все, умеющие петь и неумеющие петь, грянули:
«Э-эх, дуби-и-нушка, ух-нем, Э-эх, зе-ле-на-я сама пойдет… Сама пойдет, сама пойдет, да ухнем!..»
Сейчас же нашелся другой, лучший запевала, и не успел еще хор кончить «ухнем», как он из другого угла гулким басом, с душевным надрывом, затянул:
«Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, Изобрел за машиной машину, А наш русский мужик, коль работать невмочь, — Он затянет родную дубину-у-у»…