-- Да что такое?.. Вы хоть дайте самую нить-то ваших дум!
-- Не нравится мне, знаете ли, что он постоянно про эту революцию упоминает в своих сочинениях. Так вот и норовит, чтобы ее где-нибудь вставить!..
-- Это вы напрасно, -- с улыбкой и с удивлением возразил Михаил Иваныч.
Платон Алексеич махнул рукой и сказал:
-- Совсем, батюшка, не напрасно... Это, собственно, между нами говоря, я не сам заметил, а такие люди, которые...
-- Гм... Да хоть бы и упоминал, -- что из этого? Да возьмите любой номер газеты, журнала, -- вы везде встретите теперь этот исторический факт. Решительно ничего предосудительного!
-- Так-то оно так, а все-таки мы с вами лучше не будем о ней говорить... И мне, и вам... Бог с ней совсем! Вот здесь опять есть эта революция, -- сказал Платон Алексеич, швыряясь в оттисках. -- Экий неосторожный человек этот... Клюкин!
Долго спорили о революции, но ни к чему прийти не могли.
-- Ну, пусть все это верно!.. А все-таки я прошу вас, почтеннейший Михаил Иванович, сделайте мне, старику, такое одолжение!.. Ну, слово, что ли, другое придумайте для этой штуки!
Решили называть впредь революцию, если уж явится крайность упомянуть о ней, "катастрофой", и оба остались немножко недовольны друг другом. Это было началом охлаждения. Потом пошли споры и недоразумения почти ежедневно, вплоть до настоящей катастрофы.