-- Пойдемте! Нехорошо! Седые уж... -- говорит один. Потянулись, а Вавила Егорыч не уходит, в картину прямо обоими глазами впился и застыл.
-- А ты будет, милый! Нехорошо оно... года наши не такие...
Как оглох! Стоит, ноздрями шевелит, с ноги на ногу переминается и в загривке чешет.
-- Она самая... -- шепчет.
Насилу оторвали -- пристыдили. Много хохоту было. Только Вавила Егорыч не смеялся: в грусть впал. Ходил по разным павильонам безо всякого внимания и никаким чудесам не удивлялся. Одно в голове сидело: на картине -- она, Лукерья, нарисована! От компании отбился, а сам опять туда, в галерею эту, где картины показываются. Огляделся: знакомых не видно, -- к картине подошел и опять как в землю врос! Она! Она самая! И озеро это то самое, где с монахом повстречался. Стоит -- глядит и надивиться не может. Так бы взял со стены эту картину и к себе в номера унес! Стыдно тут долго-то глядеть, а свой номер запер и гляди, сколько хочешь, никто не увидит. Король-баба! Красота! Так бы схватил в охапку, да... Захотел рукой коснуться, а позади сказал господин:
-- Нельзя руками трогать!
Строго сказал.
-- На дереве она сделана, господин?
-- Холст, холст...
-- А позвольте дознаться, сколько заплатить надо... купить если эту картину!