Всю ночь не спал. По номеру ходил -- о картине думал. Тянет она к себе. Все на часы глядел: только в десять на выставку пускают. Люди до десяти часов наработаются, а они только с десяти свое заведение открывают!.. Пошел, по улицам поболтался, к десяти на выставку пришел. Оглянулся, как вор, чтобы знакомые купцы не увидали, да опять на картину смотреть... Нехорошо оно выходит -- все около голой женщины стоять -- а потому и на другие картины смотреть приходится. Кружил-кружил, а все в эту упирался. Тянет, как магнит железо. Силы нет мимо пройти. И что такое? Не одна тут голая-то есть, а вот одна эта удерживает. Она! Она самая! И озеро, и камыш. Король-баба! Так бы захватил в охапку и смял... Вся душа и все тело сладким блудным грехом напояются от этой картины. Вспоминается ночь весенняя в лесной сторожке, в ушах шепота бабьи, глаза да зубы сверкающие, а потом -- грусть. Кукушечка кукует. Не та грусть, что тогда была, другая: тогда о поруганной святости душа тосковала, а теперь по греху сладкому, невозвратному... Топтался на выставке до обеда и опять не решился в контору зайти. Три дня не решался. На четвертый себя превозмог. Надвинул картуз поглубже и в контору заглянул. Хорошо вышло: никого нет, одна барышня за столиком сидит, разные карточки да картиночки продает.
-- А что, барышня, я спросить хочу: кто теперь картину купил, которая в галерее против окна висит... Женщина купается?
-- Какой номер?
-- Номера-то не приметил, а только... одна она там купается! Этак-то озеро нарисовано, камыши... А она стоит... Не знай -- искупалась, не знай -- только в воду хочет лезть...
Барышня показала открытки. Сразу нашел:
-- Вот эта самая! Она! Она самая...
-- Куплена... куплена... Сейчас посмотрю...
Перелистала тетрадочку и говорит:
-- Шах персидский купил.
-- Шах?! Вот оно что! Гм... Шах персидский, стало быть... Та-а-ак. Ничего не выйдет.