Никто не хотел знать, что мне было не до еды. Чужое горе, должно быть, никому не понятно. Меня силой подтащили к блюдечку и стали тыкать мордочкой в молоко. Я крепко сжал зубы, задыхался и фыркал, пока наконец не попал лапой в блюдечко и не опрокинул его...
-- Унесите его: не могу слышать этого воя! -- сказала барыня.
Я понял, что мои слезы неприятны ей, и завыл еще сильнее, надеясь этим освободиться и вернуться к матери. А они стали спорить, куда меня девать:
-- Пусть живет в передней!
-- Не позволю!
-- Ну в детской?
-- Нельзя. Отнесите в кухню!..
-- А мне его больно нужно!.. -- сердито сказала баба, подтиравшая пролитое молоко.
Никому было не нужно, а взяли... Зачем же было брать от матери?! Ей был я нужен; она плакала, когда меня отнимали!..
-- А Бобка живет же в комнатах! -- сказал маленький человек, которого другие называли Митей.