Катя и Митя отсидели ноги и едва вылезли из тарантаса. Они пошли на крыльцо, словно хромые, смеялись и радовались чему-то...
А я был зол и раздражителен, страшно хотел жрать и очень холодно принял заигрывания Бобика, который визжал от радости и кружился как волчок около Кати...
-- Убирайся ты!.. -- проворчал я и направился в кухню.
Прасковья уже растопила плиту и торопилась с ужином. Пахло чем-то очень вкусным, так что слюни текли у меня по губам, и надо было много характера, чтобы не сблудить, не стащить под шумок приготовленной жариться котлетки или не лизнуть молока из кастрюли. Я потянул Прасковью за подол и, когда она оглянулась, облизнулся. Она поняла меня, но не сжалилась:
-- Поспеешь!.. Мы сами не жравши... Господин, какой, подумаешь...
"Господин!.. Словно только господин хочет есть, а мы, собаки, не можем этого желать!.. Странные рассуждения", -- подумал я.
И, когда Прасковья вышла в сени, стянул котлетку и разом проглотил ее... Потом посмотрел на дверь -- Прасковьи нет -- и проглотил еще одну... Чертовски вкусно!.. Мягкие, ароматные, без жил... Прямо катятся в горло, и не успеешь насладиться, как проскальзывают в желудок... Я намеревался было проглотить еще одну котлеточку, но в этот момент вошла Прасковья и закричала, словно случился пожар или какое-нибудь другое ужасное несчастье...
-- Чтобы тебя разорвало, окаянный!..
Я понял, что Прасковья способна в эту минуту сделать всякую глупость, и поспешил шмыгнуть под печку...
-- Ах ты, леший! А! Вот я тебя...