-- Поди сюда, говорят тебе! -- еще строже приказал Миша.
"Как же, держи карман!" -- думал я, лежа под печкой.
Так я и отлежался. А к утру злость у всех прошла, и, когда я вылез, Прасковья ограничилась тем, что шлепнула меня мокрой тряпкой, а Миша обругал "вором".
Небось будешь вором, когда поморят голодом...
XIII
Миша уехал в университет. Катя с Митей стали ходить в гимназию. Тихо стало у нас и скучно... Прошло мое детство, пролетела юность... Теперь я был совсем большой, и мне не хотелось играть и прыгать, как прежде... Теперь я жил в комнатах: в передней был постлан для меня коврик, на котором я спал, а днем я обыкновенно лежал в зале под роялем... Каждое утро я провожал Катю в гимназию: она была еще маленькой девочкой, и ее могли обидеть на улице. Я обыкновенно брал в зубы ее связанные ремнем книги и нес их за Катей до самой гимназии, а потом возвращался себе не торопясь домой.
Зима наступила, вторая зима моей жизни, и в конце этой зимы я перенес страшную болезнь, которую называют чумой.
Не помню, как я захворал и сколько времени пролежал. Уже начал таять снег, когда я впервые выглянул на двор. Похудел я ужасно: все ребра торчали у меня, как у скелета, ноги, длинные и тонкие, плохо слушались, и болели глаза от яркого света... Ошейник снимался прямо через голову, до того тонка стала моя шея, а главная беда в том, что я потерял обоняние... Раньше, бывало, из другой комнаты слышу, чем пахнет: говядиной, хлебом или молоком, -- теперь я перестал это чувствовать... Раньше по следам мог определить, кто прошел по двору: Прасковья, Митя или дворник, -- теперь не мог... Это -- ужасное состояние! По-моему, это все равно, что ослепнуть... А тут и глаза болели и слипались, текли слезы, и надоедал насморк... Все меня сторонились. Тоскливо было на душе, и не хотелось смотреть на Божий свет... Надо еще сказать, что, когда я заболел, меня выселили из комнат в сени, в холодные сени... Положили в большой ящик сена, прикрыли кошмой [Кошма -- большой кусок войлока.], и там я лежал, одинокий и забытый...
Когда приехал Миша, я уже отправился, хотя все еще был слаб, скучен, скоро уставал... Я подошел к нему с опущенной головою и хотел поласкаться:
-- Пшел!.. Опаршивел!..